Наш старик Гайдабуров был смугл, горбонос, с водянисто-синими навыкате глазами, которыми он смотрел вокруг почти не мигая. В восемьдесят пять лет он не был похож на поникшего старика. Приятна была его манера закладывать за спину руки, высоко держать голову при ходьбе и даже то, что сухая кожа на бритом лице и коротко стриженные седые волосы всегда по-мужски пахли одеколоном.

То ли потому, что он любил произносить старое словечко «извольте», или потому, что, поражая всех странным постоянством, летом ходил в белом парусиновом костюме и таком же картузе, чистом изнутри, а зимой – в кожаном вытертом пальто и высоких хромовых сапогах, но всегда, когда он приходил к нам на ипподром, думалось о его исключительности среди нас и о том давно прошедшем времени, которому он был ровесник.

По рассказам самого Гайдабурова, тогда в городских парках играли военные оркестры, летом в провинциальных городах были настежь открыты двери трактиров с высокими крыльцами, по которым, сходя с пролёток и вытирая платками бритые затылки, поднимались купцы.

Его исключительность виделась нам во всём. Он очень хорошо и непонятно откуда разбирался в лошадях. Лошадь он оценивал с первого взгляда, едва подходил к ней. При этом делал он всё не торопясь, говорил ровным голосом и, пугая лошадь, не глядел ей в глаза. И она сразу покорялась, замирала на месте, пока он, поддерживая одной рукой сползавший картуз, другой прощупывал на её ногах сухожилия и лез в зубы, вытирая затем мокрые пальцы о гриву.

Поражая наездников, он знал, как лечить заболевших лошадей и как скрыть их пороки, как подковывать особо пугливых, знал даже, почему в прошлый раз фаворитка серая Капля неожиданно захромала со старта и пришла последней – её наездник Петров положил в стрелку копыта камушек, а после заезда вынул, не оставив улик. Сделал он это, предварительно «зарядив» через «жучка» пять билетов в тотализаторе на двух лошадей, и заработал деньги.

В семидесятые годы, окончив школу, я работал помощником наездника на ипподроме и старика Гайдабурова, а звали его Сергей Дементьевич, знал хорошо, мы с ним почти дружили. Чем я заинтересовал его, не знаю. Возможно, тем, что печатался в газетах. А вот он интересовал меня особенно.

Как всякому романтическому юноше, нынешняя жизнь мне по наивности виделась скучной и однообразной. Пройдёт ещё десять, двадцать лет, думал я, ничего не изменится, и поэтому все мои взоры были обращены в прошлое. Между настоящим и прошлым, в моём представлении, такая же разница, как, например, между унылым концертом духового оркестра, где главные партии исполняют огромные, опоясывающие музыкантов медные инструменты, – и звучанием скрипок, искромётным, с решительными взмахами смычков и зовущим к действию. И, когда я думал о прошлом, помимо этого зова, мелькали перед глазами картины из книг и кинофильмов.

Вот где умели жить и всё мгновенно менялось, думалось мне. Шло освоение Сибири, Дальнего Востока, вспыхивали войны, поля сражений заволакивало пороховым дымом, сквозь который прорывались со знаменем в руках солдаты. Денис Давыдов на лихом коне, сверкание клинков, Лермонтов на Кавказе, гусары, дуэли, балы, парады, салюты в честь побед, освещающие поднятые в небо восторженные лица. А потом Гражданская война, трагизма которой я ещё тогда не понимал, комсомольцы на фронте, походы Красной армии, мечты о новой жизни. И старик Гайдабуров, родившийся чуть ли не век назад, был для меня участником тех событий.

На ипподром я пришёл из любви к лошадям, что в нашей семье – наследственное. Но позже понял, что была и другая причина, не менее серьёзная, связанная с моими представлениями о прошлом.

Дело в том, что только две организации сохранились в неизменном виде, со своим укладом, правилами и традициями, с дореволюционных времён – это цирк и ипподром. Прошло сто лет, даже больше, но ничего здесь не изменилось. Как работал на ипподроме тотализатор, так официально работал и поныне, хотя азартные игры на деньги везде были строго запрещены. Числился здесь и ветеринарный фельдшер, но заняться ему особо было нечем, потому что заболевших лошадей примочками и компрессами по той же вековой рецептуре лечили сами наездники. Без изменения остались сбруя, упряжь, лёгкие беговые качалки, способы запряжки, и почти целый день во дворе за конюшнями негасимо полыхал огнём горн в прокопчённой деревянной кузнице, где под весёлый звон молотков ковались подковы, для каждой лошади свои.

И если один наездник говорил другому, что вчера в заезде он приехал «без сорок», все понимали, что дистанцию в 1600 метров – английская сухопутная миля – он проехал за две минуты двадцать секунд, резвость посредственная, особенно для лошади четырёхлетки.

И теперь, когда я приходил на ипподром, шёл через беговой круг к своей конюшне и закрывал за собой дверь, моя нынешняя скучная жизнь оставалась в стороне, и я оказывался в девятнадцатом веке. Потом, делая обход, на нашей конюшне появлялся Гайдабуров, здоровался со всеми, жал как равному и мою руку, и это было как бы пожатием из прошлого.

Рабочий день на ипподроме, опять же по традиции, начинался в семь часов утра с уборки и тренировки лошадей. С двух часов и до вечерней уборки наездники и помощники расходились по домам отдыхать. Конюшни в это время пустели, и летом, если старик Гайдабуров задерживался, мы уходили вместе. Дорогой, перед тем как разойтись каждому в свою сторону, присаживались в парке на скамейку, разговаривали.

Солнце пробивалось сквозь ветви, пятнало землю, в ветреную погоду пятна двигались, создавая впечатление неустойчивости, словно мы были на палубе попавшего в волнение корабля.

Больше говорил Сергей Дементьевич, я слушал. Оказалось, что в царское время он был кадровым военным, подпоручиком. И это меня ничуть не удивляло: кем же быть в молодости Гайдабурову, как не офицером. И, хотя не мелькали в его рассказах салюты, дуэли и балы, я был так очарован стариком, что видел в нём одновременно и дружинника Александра Невского, и ратника Дмитрия Донского, и солдата Суворова.

Я уже не помню в подробностях всего, о чём он говорил. Упомянул как-то, что получал всего пятьдесят рублей в месяц.

– Это на современные деньги рублей двести, может, чуть больше, так что на полусветскую жизнь офицера не хватало, – усмехнулся он.

В Первую мировую войну, уже в звании поручика, командовал пулемётной ротой. Но рассказывал о войне мало. Вспоминал лишь сырые офицерские блиндажи, где ночами, не снимая шинелей, играли в карты при свете керосиновой лампы, а утром, путаясь в полах тех же шинелей, ходили в атаки по грязным осенним полям.

– Только я в атаки почти не ходил, я атаки отбивал.

– Сколько же вы немцев тогда убили? – воскликнул я.

– Много, только не немцев, а австрийцев, наша часть с австрийцами воевала.

Узнал я, откуда он так хорошо разбирался в лошадях. В Гражданскую войну воевал в кавалерии уже на стороне красных. Позже преподавал в сельхозинституте, занимался наукой, написал три учебника по коневодству. Но и об этом говорилось вскользь. Зато очень охотно рассказывал о женщинах и, как можно было судить, понимал в них толк, имел любовные похождения, что не мешало ему всю жизнь любить и уважать свою супругу.

Жил он одиноко, жена умерла, своих детей не было, из родственников осталась только внучатая племянница, вышедшая замуж в нашем городе. Он перебрался к ней, тем более что здесь был ипподром. Снял на окраине в частном доме комнатку. Племянница, добрая душа, заботилась о нём, приглашала в гости, подкармливала, обстирывала.

На ипподроме старик Гайдабуров ожил. Иной раз кто-нибудь из наездников засёдлывал ему одну из двух наших верховых лошадей, которых держали для запряжки в тройку пристяжными. И он, человек глубоко пожилой, гляделся верхом молодцевато, сидел в седле, выпрямив спину, пока лошадь, почувствовав опытного всадника, перебирая ногами, гарцуя и задирая голову, выходила на беговой круг, чтобы сразу перейти с шага на галоп.

– Есть любители собак или кошек, – говорил мне Сергей Дементьевич, – но это ничто. А вот если связался с лошадьми, ты пропал. До старости, до седых влас будешь помнить о них, любить и страдать. Я своих помню ещё с Гражданской.

Вскоре я уехал из города на полтора года, а когда вернулся, старика Гайдабурова на ипподроме уже не было. Заболел ли он тяжело, умер или переехал куда-нибудь вместе с племянницей, никто сказать не мог.

Но всё же через несколько десятилетий старик Гайдабуров напомнил о себе. В читальном зале библиотеки мне случайно, хотя ничего случайного не бывает, попался номер иллюстрированного журнала «Родина», где нашлась статья, посвящённая русскому офицеру, участнику Первой мировой войны и попутно опытному фотографу. Было множество его снимков: солдаты в окопах, солдаты на марше, офицеры верхом на лошадях. Я рассматривал их, и мне всё время казалось, что, стоит поднять голову, как я увижу в глубине читального зала фигуру старика Гайдабурова, в свою очередь странно взирающего на меня.

Один из снимков назывался, кажется, «После боя». Разрешительные возможности старых фотоаппаратов были намного лучше «мыльниц», и фотография охватывала площадь метров в двести в ширину и до полукилометра в глубину.

На переднем плане очень чётко виднелись погибшие во время атаки вражеские солдаты, совсем ещё молодые, с несформировавшимися лицами с какой-то детской припухлостью. Лежали они вповалку, рядами, как выкошенная трава. Одетые в короткие, до пояса, плотные тужурки, с огромными кожаными ранцами на спине, а на ногах вместо сапог ботинки с обмотками. Это, скорее всего, были не немцы, а австрийцы или венгры. И если передние были хорошо видны, то дальше они теряли свои очертания, в конце концов превращаясь в тёмные точки.

Накрыла их не артиллерия, иначе я заметил бы воронки, а тела разбросало бы и присыпало землёй. И никакой даже самый плотный заградительный огонь из винтовок не мог нанести подобный урон. Убиты они были, причём за очень короткое время, из пулемётов, и не из одного или двух, а больше чем из десятка.

И тут я вспомнил слова старика Гайдабурова, что воевал он на австрийском фронте. И, при всём ужасе от увиденного, выскользнула откуда-то сбоку, исподтишка, чуть ли не горделивая мысль: а не боевая ли это работа пулемётной роты поручика Гайдабурова, срезавшего в атаке почти целый вражеский полк.