Встречал на остановке гостей. Солнце припекало с такой силой, что листья на липах жухли, сворачиваясь в трубки. В небольшом закутке остановки стояла неимоверная духота, усугублённая пылью от проезжающего транспорта. Я перешёл в тень липы неподалёку. Присел на корточки, прислонившись спиной к шершавому стволу.

Ожидание затягивалось. Уже начал скучать, но тут из очередной маршрутки вышла девушка лет тридцати. Я бы не обратил на неё внимания, если бы она фигурой не напомнила Винни-Пуха: небольшая и такая же круглая, как сдобный пирожок. Одета была в тесные для её комплекции розовые шорты, в такую же тесную белую майку с короткими рукавами с надписью «Не беси» на объёмной груди, за спиной крошечный рюкзак, а на собачке молнии болтался серый плюшевый зайчик.

У девушки были тёмно-каштановые волосы, скреплённые сзади оранжевой заколкой-гребешком, полное румяное лицо со вторым подбородком, маленький рот и почему-то печальные глаза. В руках она держала цветной носовой платок, поминутно вытирала распаренное лицо, шею, рыхлую грудь, выглядывавшую из глубокого выреза.

И тут у неё зазвонил телефон. Она встрепенулась, быстро сунула влажный платок между грудей, приложила телефон к уху. Отойдя от остановки в мою сторону, встала неподалёку.

Так я стал невольным слушателем. Да она и не особо стеснялась, разговаривала громко. Собственно, там и слушать-то нечего, только ужимки и односложные ответы на вопросы невидимого собеседника:

– Да что ты говоришь!.. Ой, не могу… Не плети, чего не след… Умора!.. Конечно!.. – и далее в том же духе.

И вдруг она с протяжным вздохом спросила:

– Ты меня любишь? – и затаила дыхание, дожидаясь ответа.

Я с любопытством повернул в её сторону голову. Что ей ответили, не слышал, но догадался, поскольку её взволнованное лицо расплылось в довольной улыбке.

Она прижала отключённый телефон к груди, огляделась по сторонам. Встретившись со мной взглядом, доверительно пояснила:

– С Колечкой своим разговаривала.

Особенный акцент девушка сделала на слове «своим». Было заметно, что ей не терпелось поделиться с кем-нибудь счастьем. Продолжая всё так же улыбаться и сиять глазами, она взглянула на экран телефона, словно желая там увидеть отпечатанное навеки Колечкино признание в любви. Затем спрятала телефон в карман и спросила:

– Не возражаете, если я закурю?.. Знаете ли, похудеть хочется, – призналась она, чуть помолчав.

– Помогает?

– Не очень. Я ведь сладкоежка. Сестра с матерью подкалывают, говорят, мол, тебя такую толстую никто не полюбит, – она беззаботно усмехнулась, очевидно, вспомнив их слова. – Только облажались они, полюбили и меня. Хотите, расскажу, как я со своим Колечкой познакомилась? Его вообще с другими парнями не сравнить. Он у меня герой!

По её речи без намёков и полутонов было видно, что девушка добрая до бесхарактерности. К тому же сейчас она находилась под впечатлением от признания своего кавалера. Расстраивать девушку отказом мне не хотелось, но я всё же осторожно сказал:

– Если это не секрет.

– Да какой там секрет! – засмеялась она и легкомысленно взмахнула пухлой ладошкой.

– Тогда рассказывайте.

– Так-то меня Аллочкой зовут, – мимолётно обмолвилась девушка.

Курила она, отставив руку с сигаретой далеко в сторону, предупредительно пуская дым через оттопыренную губу вбок, чтобы не попадало мне в лицо, всё же я намного старше.

– В тот день я под вечер возвращалась с пляжа. Халатик не стала надевать, думаю, надену, когда подойду поближе к Советской улице. Иду вся такая загорелая, в цветастом купальнике, шляпе сомбреро, розовые ленты развеваются, в руках босоножки. Иду я, значит, босиком, шлёп-шлёп по асфальту… А он ещё горячий, и я выбираю места с тенью… Крадусь вдоль домов, они у нас там все частные. И тут догоняет меня крутая тачка. Большая чёрная иномарка. «Эй, толстуха, – кричат из неё мне пьяные парни, – пятки сожжёшь, прыгай к нам, подвезём». Ну, не дураки? А когда я отказалась, двое выскочили и ко мне. Я как закричу и давай стучать в ближайшее окно… Какая-то старушка вышла, так они её послали матом, ещё и пригрозили по голове дать, если не скроется в своей хате. Подхватили меня под руки и в машину тащат. А сами гогочут, как дураки. Я сопротивляюсь, кричу… Так они рот зажимают, да ещё руки стали распускать. Тут останавливается другая машина, старенькая… Такие раньше выпускали, песня ещё такая есть… Забыла, как её…
– Вишнёвая «девятка»?

– Точно! Она самая! – обрадовалась подсказке Аллочка. – И выскакивает из неё парень с монтировкой. Он и замахнуться-то не успел, как эти трусы в тачку попрыгали и дёру. Так мы с моим Колечкой и познакомились. Круто?

– Действительно, герой. Не побоялся один против двоих.

– Четверых. Там ещё двое в машине сидели, – поправила меня Аллочка.

– Тем более.

– Только мои как-то не очень обрадовались, когда я им рассказала про своего Колечку, – призналась она, помолчав.

– Не пришёлся ко двору?

– Пришёлся… Только он ведь у меня воюет. Родители боятся, что вдовой останусь.

По её полному лицу пробежала заметная тень. Но уже через миг девушка тряхнула головой и твёрдо заявила:

– Но, даже если и погибнет, у меня от него ребёночек останется. А сейчас вот жду его – должен с минуту на минуту быть. Договорились ехать в деревню к его матери, знакомиться. Он у неё один…

– Любишь его? – спросил я, вспомнив, как она сама недавно ждала ответа от своего Колечки.

– Уж так люблю, что слов нет, – с готовностью отозвалась Аллочка, как будто давно ждала этого вопроса. И открыто поглядела мне в глаза, улыбаясь бесхитростной душевной улыбкой, свойственной очень добрым людям.

Тут на дороге послышался визг тормозов, и блёклая от старости вишнёвая «девятка» лихо завернула к недавно открывшемуся магазину, пронеслась по парковке и замерла, ловко не доехав до бордюра несколько сантиметров. Из салона вылез долговязый, немного сутулый военный. На его крепкой груди, обтянутой полевой формой, сверкала на солнце медаль Суворова.

Бросив окурок, Аллочка заторопилась навстречу.

– Так-то он у меня боевую машину водит, – уже на ходу обронила она, явно гордясь своим парнем.

Военный наклонился, поцеловал её в лоб, они обнялись и скрылись в магазине.