Чаще всего заказывали Ваенгу. Лера любила петь Ваенгу, потому что это приятнее, чем Аллегрова или Королёва. Когда Лера вытягивала первые звуки «Шопена», то представляла себя на сцене большого концертного зала: на накрытые скатертями столы и затянутые в чехлы стулья опускалась дымка, в ней таяли пивные бокалы, тарелки с недоеденным шашлыком и лица, обгоревшие от жадности к южному солнцу.

Чтобы совсем уйти от кабацкого морока, Лера закрывала глаза. Если песня была «её», то, чувствуя бегущие по спине мурашки, запрокидывала голову и так проникновенно пела о том, что происходило у неё в душе, что даже самые равнодушные слушатели откладывали вилки и отодвигали бокалы. Лере было тридцать, и за эти тридцать лет она уже многое пережила, поэтому рассказывала о пройденном, пусть чужими словами и звуками, так, что ей нельзя было не поверить. А когда люди верят, они любят.

Так вот: Леру любили. Любили те, кто работал в ресторане у моря, те, кто приходил туда поужинать и напиться. И даже те, кто просто прогуливался мимо, услышав её выпестованный болью и разлуками голос, останавливались, заглядывали через развевающиеся на ветру шторы, потом присаживались на лавочки и сидели так час или два, будто боялись расстаться.

Дима знал, что большая часть посетителей ресторана ходит на Леру, и ревновал. Он старался быть похожим на Шуфутинского, и получалось неплохо. Но неплохо – это не хорошо. Дима, хоть и прожил те же самые тридцать с лишним лет, что и Лера, но прожил их не так, или просто Бог таланта недовесил. Люди под Диму ели, а под Леру – нет. И если бы Лера не была женой Димы, он бы, наверное, перешёл в другой ресторан и стал там большой рыбой в маленьком водоёме – получал свои аплодисменты, пьяные «люблю» и щедрые чаевые.

Но история Димы и Леры началась задолго до того, как случились их первые курортные гастроли, поэтому, когда Лера начинала петь, Дима уходил в тень и немножко, совсем немножко, насколько позволяли приличия, ненавидел её.

Лера знала о ревности Димы, но что она сделает? Если бы могла, отсекла бы от себя кусок чего-то внутреннего – того, что заставляло людей плакать, отдала бы мужу – ей не жалко, она себе ещё наберёт. Потому что, когда есть откуда брать, будет и что брать. Но отдать Лера не могла, поэтому после каждого рабочего вечера чувствовала себя немножечко виноватой.
– Ты молодец, – говорила она Диме, смывая грим.

Ванная была одна, тесная. Чтобы почистить вместе зубы, надо было соприкоснуться плечом к плечу.

– Да ладно тебе, все привыкли, – шевелил белыми пенными губами муж. – Я на подпевках у великой певицы. И именно в этом качестве войду в историю.

– Великая певица поёт в ресторане, – размазывала под глазами крем Лера, – и ей уже немало лет.

– Ваенга в Москву тоже не девочкой приехала, – полоскал рот Дима, звуки выходили глубокие, и в этот момент Дима звучал лучше, чем в кабаке.

Лера ничего не отвечала, надевала ночную рубашку и ложилась спать. Ей всегда снились одни и те же сны. Она видела себя в концертном зале, где пела так, как когда-то в консерватории. В том сне была рафинированная публика, много цветов и бурные овации.

Иногда ей снилось, что она идёт по улице и прижимает к груди живую рыбу, рыба вздрагивает, бьёт ее по лицу хвостом, после вырывается и скачет, выгибаясь, по асфальту. Лера пыталась её поймать, но во сне и бежать, и ловить трудно, она просыпалась.

Ещё ей снился человек без лица. Он сидел на том концерте, который она представляла, когда пела в ресторане у моря, потом подходил к краю сцены, тянул к Лере сложенный вчетверо нотный лист, но не дотягивался, растворялся в свете софитов.

Третий сон Лера не могла расшифровать. А с первыми двумя было ясно: она хотела получить признание и родить ребёнка.

Нельзя сказать, что Лера не пробовала что-либо изменить. Пробовала – полгода жила в Москве, искала продюсеров, разносила свои диски. Её обещали внести в какие-то списки или сунуть на разогрев к тому или к этой. Несколько разогревов случились. И вполне удачно – у Леры брали телефон, обещали перезвонить. Потом она забеременела, почувствовала, что носит под сердцем девочку, и на время вернулась домой.

Но девочка не родилась – выкидыш. Дима утешал, говорил, что так иногда бывает и нужно забыть о поражении и выйти на новый круг. Но Лера не могла ни забыть, ни выйти – дети в ней больше не приживались. Лера и Дима переехали в приморский городок, летом работали в ресторане «Золотые пески», зимой брали учеников и мечтали открыть свою студию звукозаписи.

Иногда судьба подбрасывала шанс: в ресторан забредали «высокие гости», предлагали талантливой и красивой Лере встретиться после работы и обсудить в отеле возможности. Дима был не против – на пути к успеху все шансы хороши. Лера однажды сходила в отель, увидела на своей груди широкую ладонь, пропахшую копчёной барабулькой и водкой, встала и ушла.

Бывало, Лере дарили цветы. Редко, но всегда это было нечто особенное: то бабушка притащила горшок с геранью, то молодой человек не донёс букет девушке, отдал со словами:
– Не мог пройти мимо, вы – талант.

Посетители ресторана благодарили деньгами, бутылками вина и ананасами. Некоторые фотографировались, просили расписаться на салфетках, пьяные протягивали паспорта, в которых Лера писала простым карандашом: «На добрую память». Через сутки «память» стиралась из паспорта, а по возвращении поклонника домой таял в памяти и голос Леры. Всё шло естественно и вылилось в пять приморских лет.

Однажды во время выступления Лере стало плохо. Она тогда пела «С днём рождения! Успехов, радости, везения…» и вдруг потеряла сознание. Скорая приехала быстро, отвезла в ЦРБ, оттуда сразу в областной центр. Там Лере сделали полное обследование, но страшного ничего не нашли – малокровие. Врач прописал правильное питание, физические нагрузки и отдых. И никаких ночных песнопений. По крайней мере, в ближайший месяц.

Лера могла бы и не слушать доктора, но, когда упала в обморок, ударилась головой о ножку микрофона, рассекла бровь и заработала синяк в пол-лица. А в таком виде появляться перед публикой – последнее дело. Она взяла незапланированный отпуск и улетела к маме в Ростов. Дима остался петь за двоих.

Ему быстро наскучил бенефис, во время которого разносилась жареная форель и пьяные голоса кричали:

– Брателло, давай «Левый-левый-левый берег Дона»!

Дима предлагал публике песню «Если в доме не наточены ножи», пытался достучаться до налитых коньяком сердец «Третьим сентября», и иногда у него это даже получалось, но всё было не то и не так. С Лерой не шло ни в какое сравнение.

Однажды осенью, когда до конца ресторанной работы оставалась ровно неделя, к Диме подошёл человек. Обычный, ничего примечательного. Он мог быть сотрудником полиции, работником магазина или мелким служащим в банке. Подошёл и спросил:

– Простите, а где Валерия?

Дима не сразу понял, о ком речь. Потому что в его понимании Лера была именно Лерой, а Валерия – это певица, жена Пригожина, представительница другой расы.

– В Ростове, – неожиданно прямо ответил Дмитрий.

– Она больше не поёт в ресторане? – так же спокойно спросил человек.

– Взяла отпуск. Больничный у неё, – как загипнотизированный, отвечал Дима.

– Я надеюсь, ничего страшного?

– Ничего. Просто надо отдохнуть.

– Это хорошо, что ничего страшного, – наконец-то улыбнулся незнакомец. – Я приезжаю сюда пять лет и каждый раз хожу в ресторан, чтобы слушать вашу жену. Я всегда понимал, что ей здесь не место, но не понимал, почему она не хочет попробовать себя показать. Но, наверное, не каждому судьба даёт ровную дорогу. Это телефон моего знакомого, человека, который ей гарантированно поможет, – протянул мужчина сложенный лист. – Он музыкант и довольно успешный человек в том мире, где должна быть ваша жена. Я хотел отдать записку Валерии, но раз её нет, доверюсь вам. Вы передадите?

– Конечно, – промямлил Дима и покраснел.

– Пусть она позвонит. Чем скорее, тем лучше. Я через несколько часов уезжаю, поэтому надеюсь на вас.

Дима кивнул и положил бумагу на синтезатор.

– Я надеюсь, что у неё всё получится. И у вас тоже, – улыбнулся человек и направился к выходу.

Когда разбрелись по номерам последние гости «Золотых песков», Дима сел за столик и открыл бутылку водки. Он понимал, что после записки их с Лерой жизнь, где он немножко ревновал, капельку ненавидел, но любил, никогда не будет прежней. Он останется здесь, с Шуфутинским, шашлыком и белой шляпой. Она будет собирать «Олимпийский» и, возможно, заведёт себе любовника. Нет, она, конечно, попытается перетащить Диму с собой и при хорошей погоде устроит на бэк-вокал или возьмёт в группу клавишником, но это унизительно, неприятно и, чёрт возьми, больно. Он тоже учился в консерватории, тоже ездил по побережью, жрал приправленную песком варёную кукурузу и скитался по съёмным углам. Почему к ней пришла эта записка, а к нему нет?

Мысли шли по кругу, пробуксовывали на слове «талант» и тянулись дальше.

Дима не помнил, как уснул, не видел, как под утро официант Гоша убрал со стола мятые солёные помидоры, покрытый желтоватой коркой сметаны люля-кебаб и затвердевший полумесяц осетинского лаваша. А ещё он собрал гору салфеток, которые рвал Дима, и в ту же кучу на поднос сбросил смятый, пропитанный водкой и маринадом солений лист бумаги. Отходы отнёс в контейнер, а ранним утром мусоровозка отвезла на свалку номер телефона, который мог бы изменить Лерину жизнь.

Когда Дима проснулся и понял, что записки нет, то провалился в раскаяние. А потом решил, что произошедшее вчера могло быть шуткой. В конце концов, на дворе эра интернета, Леру можно найти через соцсети, можно зайти на сайт ресторана, можно… Да всё что угодно можно. И если вчерашний гость этого не сделал, значит, произошедшее – чистое мошенничество. «Развод и девичья фамилия», – вспомнил Дима расхожую фразу, облегчённо вздохнул и пошёл в аптеку за анальгином.