Вчера разговаривали по телефону с матушкой С. Как всегда, речь зашла о её жизни в монастыре, в частности, об игуменье. Признаюсь честно, у меня несколько предвзятое отношение к их настоятельнице, и я этого никогда не скрывала.

– Хорошо быть игуменьей, – с нотками сарказма заявила я. – Сиди себе чай пей, гостей принимай. Я тоже так хочу, но мне не светит.

– Ты же и так игуменья! Своего животного монастыря.

Я искренне восхитилась, как матушка культурно поставила меня на место и пресекла осуждение. Ага, игуменья собачье-кошачьего монастыря! Она хорошо знает мой вспыльчивый характер и иногда совершенно безобидно подсмеивается над этим.

Я и сама жила в монастыре матушки С. Видела многое. Например, как игуменья ездила лечиться, а сёстрам советовала читать «Богородице Дево, радуйся», когда кто-нибудь болеет. Видела отрубленную коровью голову, потому что настоятельница решила, что мужчин-трудников надо кормить мясом. Помню, как плакала сестра, нёсшая послушание в коровнике и очень любившая ту корову. Она потом ушла из монастыря, не выдержала.

И я тоже ушла, но я-то была лишь трудницей. Наверное, это смешно и глупо – уйти из-за отношения начальства к животным. Но никогда не забуду монастырскую собаку, которая в десятиградусный мороз получала ледяной бульон, а в её будке лежало лишь замёрзшее одеяло, туда даже сена не положили. Будучи в хороших отношениях с монахиней, отвечавшей за сестринскую трапезу, я приходила за тёплыми остатками для пса. Но однажды мне сказали, что больше остатки давать не будут, ибо за кормление отвечал трудник по благословению игумении, и он лучше знает, что ест собака. На моё возражение – мол, он её кормит ледяным бульоном, и собака может умереть – мне ответили: «Господь управит, значит, так Ему угодно». Не забыть мне и котят, которых собирали в мешок и вывозили из монастыря… И всё это делалось по благословению игуменьи.

Да, я понимаю, что мясо на деревьях не растёт, но монастырь и убийство в моей картине мира как-то не совмещаются. Я так и не поняла, где здесь любовь и милосердие. Другие понимают игуменью, любят её. А я не смогла. Поэтому другие – монахини, а я обычная мирская женщина.

Женский коллектив – это всегда сложно. А коллектив разновозрастных дам под управлением женщины, облечённой практически неограниченной властью, – тем более. Разумеется, вера, соблюдение заповедей, сестринская любовь, регулярная исповедь, наставления священника и совместный труд помогают сохранять мир. Однако, разговаривая с одной монахиней, подчас слышу вздохи и завуалированные жалобы.

Но игуменья обязана сохранять монастырь, распределять работу, следить за исполнением, изыскивать средства, договариваться с рабочими, держать руку на пульсе, чтобы ни одна сестра не свернула с избранного пути. Беседовать с каждой, помогать советом. Старых и немощных нужно обиходить. Позаботиться и о том, чтобы в обители появлялись новые насельницы, а трудницы не оставляли хозяйство, они ведь тоже хотят внимания.

В женском монастыре, где живёт моя подруга, появилась молодая игуменья. Когда умерла прежняя, сёстры надеялись, что игуменьей изберут кого-нибудь из них. Но владыка пригласил никому неизвестную женщину. Она приняла постриг, некоторое время жила в другом монастыре, изучала дела, которые ей предстояли.

Сейчас она с Божьей помощью перестроила один корпус, построила новый, реставрирует старинное здание. И монастырь из маленькой и ветхой провинциальной обители становится красивым, привлекательным, удобным. Игуменья развела цветники, сама ездит за редкими цветами. У неё маленькое, но породистое стадо: корова с тёлочкой, козы, индюшки, гуси.

И жизнь сестёр упорядочилась. Кто-то едет с матушкой в область на праздничную архиерейскую службу, кто-то на кухне, кто-нибудь занимается с детьми в воскресной школе. Матушка училась живописи и сама охотно ведёт уроки рисования для деток.

Иной раз приходится принимать и волевые решения. Кому-то они не нравятся, иначе не бывает, но в целом это приносит пользу обители. Да, иногда насельницы могут обидеться на игуменью. Мы, женщины, ведь не любим, когда нас принуждают, гордость – наше второе имя.

Однажды я говорила с той игуменьей. Я увидела усталую женщину чуть за сорок, с рабочими руками. С непрестанно щебетавшей трудницей она перебирала раннюю зелень с монастырского огорода. Ни минуты на расслабление. Глаза умные и внимательные, мягкое лицо, грамотная речь, немного строгий тон. Конечно, если прикажет, все побегут исполнять, это не обсуждается. Но что приказать и кому – надо обдумать, чтобы пошло не во вред делу. Когда в пандемию некому было ухаживать за больными монахинями, она сама это делала. У матушки могли быть семья и дети, но она восстанавливает старинную обитель. Ей суждено лечь на кладбище за оградой монастыря, когда придёт время. Вся её жизнь теперь здесь.

В паломнической поездке мне довелось встретить ещё одну игуменью, больше я таких не видела. Благословить нас вышла женщина неопределённого возраста, похожая на мраморную статую. Высокая и стройная, с белоснежным лицом, она протянула руку, и у меня даже мысли не возникло, что к этой руке можно не приложиться. Холодная и белая кисть руки, добрые прозрачно-серые глаза… Или голубые? Или зелёные? Не уловить. Я увидела вдруг на секунду Богородицу. Даже вздрогнула.

Её невозможно представить на стройплощадке – только в храме. Такие настоятельницы, видимо, тоже бывают.

Когда у мамы обнаружили рак, я не знала, к кому обращаться за помощью. В её палате лежала певчая городского храма, вот она и подсказала заказать службу за здравие мамы в трёх церквях в один день, в том числе в ставропигиальном женском монастыре. Его белоснежные стены отделаны снаружи изразцами с тончайшей голубой росписью, внутри очень уютно. Огромный огород, большой скотный двор, много трудников.

В монастырь я попала только к семи вечера. Возле главного храма ни души. Вышедшая монахиня подсказала: «А вы пройдите в трапезную, там сейчас и матушка настоятельница». Трапезную можно было найти и с закрытыми глазами – по запаху. Был Рождественский пост, оттуда сильно пахло рыбой.

Захожу вся заплаканная, со столов уже убирали. За одним сидела женщина необъятных размеров. Суетившиеся старушки в чёрном спрашивали её: «Матушка, это откушаете, или убирать?» – и я поняла, что она и есть настоятельница. Игуменья небрежно и сурово спросила меня: «Ну, чего тебе?»

Мне стало не по себе. Сбивчиво объяснила, что хочу заказать сорокоуст о здравии. Матушка скривила лицо и крикнула какой-то насельнице: «Пусть напишет имя, заплатит, а ты у неё возьмёшь бумажку». Потом, кряхтя, встала из-за стола, поправила апостольник и протянула мне руку ладонью вниз. А я даже не представляла, что должна делать. Подскочившая ко мне монахиня прошептала: «Поцелуйте руку матушке!» Я подошла, наклонилась к ладони. Её длань источала сильный рыбный запах, я его с детства с трудом переношу. Но поцеловала руку.

На предоставленном клочке бумаги написала имя мамы, тут же заплатила. Настоятельница ни проронила ни слова, ни благословила, ни перекрестила. Ничего не сказала о посещении литургии. Молча развернулась и поплыла из трапезной. Первая ассоциация, которая пришла на ум при виде этой начальницы, – ну вылитая боярыня Морозова!

Понесла я ноги из этого монастыря и больше посещать его не собираюсь. Как вспомню тот тошнотворный запах рыбы – сил нет. Да, в чужой монастырь со своим уставом не ходят, но у нас вся область, можно сказать, один сплошной храм. Сотни церквей, несколько монастырей, всегда есть возможность найти «свой». Вот и у меня уже давно есть любимая деревенская церквушка, которая меня приняла всей своей благодатью. Но сейчас даже смешно вспоминать – рыбный запах и суровая неприветливость настоятельницы стали непреодолимым препятствием на пути к храму.

Так что игуменья в монастыре – это всегда весьма неоднозначная личность.

Однажды знакомый батюшка объяснил, в чём заключается разница между мужским и женским монашеством. «Представь мужскую и женскую исправительную колонию, – говорил он. – Если в мужской вдруг происходит беспредел, он сразу гасится усилиями самих зэков, а вот в женской колонии беспредельщиц не всегда удаётся унять, и их все боятся. Почему? Потому что таково различие нашей природы. Мужчины тянутся к Богу, а женщина тянется к мужчине. Без мужчины остановить женское властолюбие бывает ой как нелегко!»

Поэтому монахам всё же проще. Они мужчины, они чтут авторитет и иерархию, многие из них – иеромонахи, а значит, по духовному сану равны игумену. Настоятель хоть и командует, но он лишь первый среди равных, его братья точно так же служат Богу у престола. Да и обычные монахи тоже могут стать священниками.

А вот женщины не могут получить священнический сан, поэтому власть игуменьи изначально лишена той крепкой духовной связи, которая есть в мужских монастырях. Авторитетом в женских обителях, по идее, должен быть служащий священник, но именно игуменья там абсолютная власть. С некоторыми вынуждены считаться не только монастырские священники, но и епископы. В конце концов, епископ – тоже мужчина, и нюансы женского общежития для него остаются закрытыми. Поэтому монахиням и смиряться, и спасаться тяжелее. Говорят, через женщину дьявол вошёл в человеческий род, и он делает всё, чтобы сама её природа восставала против монашеского пути. Но зато тем, кто не дрогнет на этом поприще, Богом обещана особая награда.

Увы, немало настоятельниц не понимают подлинного значения собственной власти и тонут в ней, принимая свой статус как должное – вместе с почестями и вниманием сильных мира сего. Но есть и те, кто борются с собой, прекрасно осознавая, что дадут Богу строгий отчёт за каждую вверенную душу.

Я знала игуменью, которая восстановила с сёстрами монастырь с нуля, с развалин. Вместо келий приходилось жить в сарае с дырявой крышей. Сейчас это цветущая обитель с каменными стенами и прекрасным хозяйством. Откуда такое изобилие возникло всего за пять-семь лет, до сих пор не пойму. Никакими спонсорскими деньгами не объяснить – только помощью Божией. И матушка ничуть не изменилась – такая же весёлая и лёгкая в общении. Потому что не забыла, как спала с первыми насельницами под одной «шинелькой».

Но есть и другая беда – окружение игуменьи. Келейницы, казначеи, любимые послушницы сами становятся властью.

В одной обители игуменья не благословила молодую монахиню поехать на похороны матери. Не из злобы, а просто понимала: инокиню ещё сильно тянет в мир, ей это повредит. У монахини случилась истерика, она лила слёзы. Смертельно обиделась на игуменью и самовольно отправилась в путь. Но не успела выйти за стены монастыря, как её насмерть сбила машина.

Игуменья мучилась из-за случившегося. Советовалась с духовником, но тот сказал, что настоятельница права. «Она, пусть и непослушная, хоть умерла монахиней, – пояснил батюшка. – А если бы приехала к родным, то осталась бы в миру, нарушила монашеские обеты. Погибла бы духовно».

Матушка заметила, что сёстры стали какими-то насупленными. Вскоре узнала, что келейница с казначеей припугнули всех: мол, вот что бывает из-за непослушания матушке, она – святой человек. Смотрите, как бы и с вами беды не случилось. Игуменья поначалу хотела удалить обеих, но потом поняла: так ничего не выйдет. Наказанные затаят обиду, а взятые на их место рано или поздно сами начнут заноситься. Настоятельница решила действовать иначе.

Она больше не чуралась никакой работы: чистила картошку на кухне, мыла полы, работала в огороде наравне со всеми. И двух своих «министров» отправляла на такие же послушания. Те языки прикусили: как тут командовать, если начальница пашет с простыми инокинями? Стало келейнице с казначеей не до властных замашек – доползти бы до кельи после работы. Так игуменье удалось изменить порядки к лучшему. Верно говорят: главная победа – это когда человек победил себя.