В то воскресенье на литургии читали строки из Евангелия от Матфея: «Если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно. Итак, свет, который в тебе тьма, то какова же тьма?» На эту тему я произнёс проповедь.

После службы ко мне подошла Марина, наша прихожанка из числа москвичей-дачников. Обычно радостная, взирающая на мир глазами, полными оптимизма, в тот момент она пребывала в глубокой задумчивости.

– Батюшка, ваша проповедь напомнила об одном человеке, – пояснила прихожанка. – Он жил в соседнем доме, учился в параллельном классе. Мальчик очень солнечный – со светлыми, густыми и слегка волнистыми волосами. Зачёсывал их назад, а они не хотели укладываться и часто торчали во все стороны, создавая вокруг головы подобие короны. Мальчик высокий, видный, со сказочными глазами. Большие, на пол-лица, да ещё и ярко-василькового цвета. Такие глаза часто рисуют художники, иллюстрируя сказки. С ума можно было сойти от таких глаз!

Этот мальчик мне нравился, и не мне одной. Знаю, что и я ему была симпатична. Не сказать, чтобы мы дружили, но иногда он ждал меня после школы и провожал до подъезда, благо домой нам было по пути. Мы шли и постоянно о чём-нибудь болтали. Он смотрел на меня немного сверху вниз. Помню его взгляд – всегда тёплый, обволакивающий и очень добрый. Казалось, человека с такими открытыми миру глазами могла обидеть любая грубость, несправедливость, дурное слово. Наверное, я немного его жалела, в моём представлении мужчина не должен быть таким беззащитным. Капитан Грей, Ихтиандр – вот романтическая компания, в которой должен найти своё место этот юноша.

После школы наши пути разошлись. Мальчик поступил в Горный институт, а я стала учиться на художника. У меня появились новые знакомые, завтрашние художники, фотографы, поэты. Молодой человек с глазами Ихтиандра совсем потерялся из виду. Лишь иногда я вспоминала о нём, представляя в компании суровых бородатых геологоразведчиков с горными молотками и с дымящимися трубками в зубах.

Лишь однажды, уже учась на старших курсах, мы столкнулись нос к носу в вагоне метро. Снова, будто и не было нескольких лет расставания, говорили о каких-то пустяках. Я держалась за поручень и смотрела в его голубые глаза, всё такие же огромные, наполненные романтикой дальних странствий и приключений. Рассказывала о нашей весёлой компании, а он ответил, что компаниям предпочитает одиночество.

После окончания института он отправился на поиск полезных ископаемых. Прошёл полстраны, а вышел почему-то в Абхазии. И в отряде казаков с автоматом в руках штурмовал Сухум. Не знаю, как сейчас, но в начале двухтысячных на камнях вдоль дороги к столице Абхазии висело множество памятных табличек с именами погибших в боях с грузинскими военными. Моему знакомому повезло уцелеть, и он вернулся в Москву. Но как только начались боевые действия в Приднестровье, не раздумывая уехал туда. А спустя три года началась его эпопея в Чечне.

После Первой чеченской парень снова объявился в Москве. Узнав, что я не замужем, разыскал меня и предложил встречаться. Признался, что я ему нравилась ещё со школьной скамьи и сейчас у него серьёзные намерения создать семью.

Он сильно изменился. Возмужал, раздался в плечах. Красивое волевое лицо с модной недельной небритостью. Прежние торчащие во все стороны кудри превратились в аккуратную мужскую стрижку. Во внешнем облике парень соответствовал духу времени. Несмотря на несколько лет постоянного хождения в военной форме, одевался стильно, не носил одежду цвета хаки.

Вот только его глаза стали совсем другими. Нет, они были такими же большими, васильковыми, но ушла прежняя романтика. Конечно, можно сослаться на возраст, суровые испытания, но во взгляде знакомого пропали тепло и искренность. Вместо прежнего прекрасного наполнения появилось пустое равнодушие. Глаза из небесно-голубых превратились в две синие льдинки. Они уже не обволакивали теплом, а, казалось, обжигали неживым холодом.

Мне уже под тридцать. Подруги детства замужем, успели нарожать детей и даже отвести их в первый класс, а я до сих пор одна. Правда, к тому времени я протоптала собственную дорожку к храму, осваивала церковное пение и училась писать иконы. Мысль создать семью с человеком, которого знала в детстве, показалась мне не самой плохой, я приняла его ухаживания. Мы стали дружить.

Правда, наша дружба так и не переросла в отношения, потому что в его присутствии я ощущала непривычное прежде состояние потерянности и тоски. Не могла понять, что происходит со мной. Будто этот парень удав, а я его жертва, маленькая серая мышка. Когда он брал меня под руку, его прикосновения были такими же холодными, как и выражение глаз. Рука тяжёлая, будто нечеловеческая, словно прикасался не живой человек, а памятник из гранита.

Иногда парень пропадал, мог не звонить целую неделю. Потом неожиданно появлялся. У него не было недостатка в деньгах: расплачиваясь в кафе, всегда оставлял щедрые чаевые. Однажды я спросила, на какие средства живёт. Он ответил, что занимается тем же, чем и раньше, но иногда подрабатывает на стороне. А ещё признался, что увлекается магией и не один год занимается оккультными практиками. Рассказывал, как это здорово, и при желании может и меня всему этому научить.

– Я вижу, иногда тебе рядом со мной не очень комфортно, – говорил он. – Это оттого, что ты посещаешь храм. Но я помогу. Ты станешь такой же, как я, и всякий дискомфорт исчезнет.

Я тогда уже кое-что слышала об оккультизме. Знала, что это не очень хорошо, но в подробности не вдавалась. Даже была знакома с некоторыми людьми из творческой среды, которые также увлекались магией. Но ни с кем из них я не входила в тесные взаимоотношения, поэтому мимолётное общение с такой публикой меня не тяготило. А сейчас я в полной мере ощущала на себе это воздействие.

Предполагая дальнейшее развитие наших отношений, я надеялась, что сама смогу оказать на парня влияние и привести в храм, и тогда все его оккультные увлечения прекратились бы сами собой. Но случилось неожиданное.

Тем субботним вечером я возвращалась домой после службы. Храм позволял на время укрыться от привычной мирской суеты. Ты приходишь в церковь, становишься на клирос и со всеми поёшь церковные песнопения. Поёшь, вслушиваясь в смысл, и думаешь о горнем. По пути домой в вагоне метро долго не слышишь привычного стука колёс, внутри тебя всё ещё продолжается звучание церковного хора. Послевкусие от пережитой службы – это абсолютный мир. Состояние, наполненное покоем.

В тот вечер я поймала себя на мысли, что, несмотря на участие во всенощном бдении, я не испытываю прежнего мирного состояния. Наоборот, в последнее время напрочь лишилась покоя, и даже церковные службы не приносили радости. Напротив, всё чаще я ощущала тоску и внутреннее беспокойство.

Дома зазвонил телефон. Поднимаю трубку и узнаю его голос.

– Ты как? – осведомился знакомый. – Как твоё самочувствие?

– Очень плохо. Совсем потеряла покой, даже в храме.

– Я тебе помогу. Подойди к зеркалу. Посмотри себе в глаза.

– Подошла, смотрю. И что?

– Дольше смотри, – посоветовал парень. – Пока не увидишь.

Продолжаю смотреть себе в глаза. Меня заинтриговало: что же я там обнаружу? Всматриваюсь в себя и вдруг вижу, как в моих глазах начинает проявляться какая-то незнакомая сущность, холодная и беспощадная. Отражаясь в зеркале, она всматривается в меня, завораживает и заставляет смотреть на себя не отрываясь.

И вдруг словно кто-то рядом громко произнёс слова из сегодняшнего евангельского чтения: «И если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» Огромным усилием я оторвала взгляд от зеркала, бросила трубку на пол. Схватив со стола Новый Завет, отыскала это место и читала, пока не прочла всё Евангелие от Матфея. Ночь провела не смыкая глаз, а утром первой переступила порог храма.

– А как же тот молодой человек? – спросил я. – Что было потом?

– Ничего не было, – ответила Марина. – Он пропал, больше я его не встречала. Его мама сказала, что сын уехал неожиданно – ему предложили подработку. С тех пор о нём ничего не слышно.