Это было стандартное общежитие работников железной дороги: секции из четырёх комнат и одна большая кухня в центре.

На моём этаже жили товарный кассир с дочкой и разведённый проводник дальнего направления с очень красивой подругой. Я делила комнату с 50-летней проводницей. В соседней секции обитали молодые проводницы – весёлые, острые на язык, злые девки. В секции, с которой мы делили кухню, также обитала железнодорожная молодёжь.

Жизни я тогда не знала совсем. Вырвалась из-под родительского замка. Протестующая, надменная, холодная, презирающая всех за лень, глупость, халатность, лицемерие, трусость и ложь, не прощающая слабости, полная сил, расчётливая, правильная железяка. Я всегда видела только цель, за которой не было ни людей, ни их судеб, ни любви. Знала, что моя судьба в моих руках, чётко представляла, что хорошо, а что нет. Все мои родные были ещё живы. Впереди ждало только правильное будущее, никаких ошибок и спонтанностей.

В общежитии я прожила около года. Местные – люди как люди. Кто-то всю жизнь провёл в общаге, счастливо получил не одну, а целых две комнаты, работал на станции и уже не представлял для себя другого места. Встречались и залётные вроде меня. Не буду вдаваться в подробности, как я там оказалась со своим узелком книг, но вскоре увидела, что жизнь гораздо богаче моей «правильной» схемы.

К девчонкам проводницам иногда захаживали кавалеры, «промышленники». Промышляли мужики чем могли, а чем – не наше дело. Запомнилась деталь: в обычные дни сидят эти разудалые парни, пьют подкрашенный чайным пакетиком спирт. Обросшие, в вытянутых майках, линялых спортивных штанах. Но вот как только объявлен сбор на деловую встречу, так подъём у ребят в шесть ровно. Белая рубашка, кожаный плащ, бритые, надушенные дорогими духами – непременно с оттенком ладана. Позже подруга проводника пояснила: могут не вернуться – такой обычай.

Главой одной семьи и был такой «промышленник» – Михаил. Высокого роста, лысый, в войлочной засаленной кепке, весь в шрамах, костистый, узловатый, с громким басистым голосом, левый глаз полуприкрыт. Бывший боксёр. Он пользовался авторитетом: лишь ему одному комендант разрешила держать в комнате беспородную собачонку. Не представляю, сколько ему было лет. Может, сорок, может, пятьдесят.

Жена Михаила с необычным именем Фрия – хрупкая женщина лет тридцати, невысокая, с жёсткими крупными чёрными локонами, огромными широко посаженными карими глазами и холёной оливковой кожей. Было в ней нечто непонятное: окружающим казалось, будто Фрия знает о нас, соседях, вообще всё, поэтому так странно улыбается, глядя на людей, и никогда ничему не удивляется. Куда бы она ни шла, на плече у неё неизменно звякала связкой ключей маленькая потёртая сумочка со странным вышитым рисунком – повозка, запряжённая двумя кошками.

Фрия говорила с соседями редко и всегда по делу. Их с Михаилом дочь Диана, милая как кукла девчушка лет семи-восьми, внешне была очень похожа на мать.

Михаил обожал своих девочек. В разговоре с женой у него никогда не проскальзывало той резкости и желания пригвоздить собеседника одним словом, как это случалось в отношении нас, соседей. Он словно наклонялся к жене, когда говорил с ней.

Как-то раз зимой в лютый мороз Фрия, собираясь в поликлинику, забыла в спешке перчатки. Михаил схватил их и рванул догонять жену, как был, в майке и тапках. Остановил трогавшийся уже трамвай, отдал жене перчатки. А когда Диана попала с аппендицитом в больницу, отец двое суток просидел в приёмном покое, пока дочь не перевели из реанимации в обычную палату. Да, своих девочек он обожал и всё время хвалился:

– Я всегда знал, что у меня будет дочь. У каждого мужика должна быть дочь. Дианка меня никогда не бросит. Недавно болел, она мне и чай, и полотенце на лоб. «Папочка, я тебя больше всех люблю!» О как!

Фрия как-то странно улыбалась, слушая это.

Я слышала, что у неё до «промышленника» была очень спокойная, размеренная жизнь: муж, отдельная квартира – мечта хозяйки. А с Михаилом они как-то случайно сошлись и сразу полюбили друг друга. Но я не придавала особого значения сплетням.

В общаге часто отключалось электричество, поэтому долгими зимними вечерами жители развлекали себя «пирами» и разговорами на общей кухне при свечах. Все знали, что у меня страсть записывать истории людей, и специально зазывали на свои исповеди.

Сменявшие друг друга «промышленники» то внезапно пропадали на недели, то возвращались – или битыми-перебитыми, или богатыми и щедрыми. Порой они, будто впадая в транс, вспоминали на застольях, как чудом остались в живых с пробитыми ногами в тайге или в стогу сена посреди холодного поля, как могли всё проиграть в карты – вплоть до сапог на жене и детских игрушек, как находили своих товарищей в луже крови, как сами забирали чужие жизни.

Подруга проводника оказалась вдовой одного такого удальца. С мужем они были вместе со школьной скамьи. В их жизни случалось всякое – скитания, разлуки, ссоры, свалившиеся ниоткуда несметные карточные богатства и стоптанные за три года сапоги-ботфорты. Однажды поссорились, и она, взяв ребёнка, ушла на ночь к подруге, а вернувшись утром домой, обнаружила мужа и его друга на полу в кухне застреленными в упор.

Такие истории наводили на меня мистический ужас, раздвигая «правильную» картину моего мира до невероятных пределов.

Но однажды мне повезло особенно.

Фрия с Дианой были в отъезде. Миша с разведённым проводником отмечал что-то в общей комнате. На покрытом старой клеёнкой круглом большом столе стоял блестящий металлический кофейник, у каждого по чашке, на блюдце кусок сухого ржаного хлеба – словом, мужики «пили чай».

Я всегда поздно возвращалась после тренировок и старалась не светиться в общей комнате, когда не было женщин.

В тот вечер прошмыгнуть незаметно не получилось – застолье перегораживало вход в мою комнату. Я поздоровалась с соседями и уже хотела протиснуться к себе, но Михаил сказал:
– Наташка, иди сюда. Садись. Ты меня уважаешь? Будешь с нами сейчас чай пить.

Ну как отказать? Села. Проводник метнулся за чашкой. Михаил разлил то, что было в кофейнике. Я, сделав крепкий выдох, отхлебнула. Спирт. Дыхание вернулось через целую вечность. Закусывать не стала, чем привела всех в полный восторг:

– Угу, Миша, я вас очень уважаю.

– Я знаю, что ты писательница.

– Не писательница, просто учусь на литературном.

– Ты знаешь нашу с Фрией историю? Напиши про нас. Расскажи всем.

– Да, Миша, я знаю, как сильно вы любите жену, я обязательно…

– Не перебивай… Заглянули мы как-то с другом на день рождения к одному знакомому. Расселись. Стол. Отмечаем. И появляется она. С девчонкой гуляла. Как увидел – понял, что не хочу дальше жить без неё. Сказал ей: «Идём со мной». Взял ребёнка, и мы ушли.

– То есть ты её раньше не знал? А Диана тогда, получается, не твоя?

– Первый раз видел. С первого взгляда. Тогда всех и забыл, кто до неё. Ну, Диана мне как родная, я для неё любую гору сдвину.

Зная Михаила, не сомневалась – сдвинет.

– А муж?

– Да фраер какой-то. Я его не трогал даже, слова не сказал.

– Но как она-то пошла за тобой? Она ведь что-нибудь сказала?

– Ни слова. Пошла и всё. Живём уже пять лет. Мы любим друг друга. Это любовь, литераторша, понимаешь? Вот как током прошибает. Она мне меня подарила, без неё я зверь. Учись, литераторша. Напиши. Не забудь.

– Хорошо, Миша, я напишу.

Нет, не понимала я тогда, как это возможно – шагнуть с завязанными глазами в пустоту, забыв прошлую жизнь. Насколько нужно быть свободной от земных правил? Много читала, искала в книгах объяснение. Сухие страницы книг ответа не давали. Что за глупости вообще – «Не хочу без неё жить»?

В тот вечер я почему-то решила, что Михаил просто набивает себе цену, преувеличивает. Вот, мол, погляди, каков романтик!

Вскоре я уехала из общежития и поколесила дальше по стране узнавать, какой большой и неправильной бывает жизнь.

Спустя несколько лет, уже замужней женщиной, я приехала навестить своего деда. Уже целую зиму после смерти бабушки он жил с младшей дочерью, моей тёткой, и её семьёй. С порога я поняла: что-то не так. Тётка с заплаканными глазами готовила на кухне ужин.

– Света, что случилось?

– Папка ничего не ест уже вторую неделю.

Плохой аппетит деда не был новостью. После похорон и без того молчаливый дед совсем перестал смеяться и шутить. Мог запросто в сорокаградусный мороз пойти в магазин в тонкой осенней тужурке, забывал топить печь, когда оставался один, мог не есть неделями. Стал равнодушен к своему дому, за которым бережно ухаживал всю жизнь. Он будто готовился и ждал: когда же?

Я прошла в комнату. Дед сидел, скрестив руки на груди, на старой бабушкиной софе, смотрел сквозь тюль в серое окно. Я присела рядом на краешек. Знала, чего он ждёт, но всё равно сказала:

– Деда… не оставляй нас.

Не меняя позы и не поворачивая головы в мою сторону, дед вздохнул:

– Пора мне. Бабушка заждалась. Не хочу дальше без неё жить.

Спустя два дня дед умер. Мы похоронили его рядом с бабушкой. Тогда я впервые задумалась всерьёз и о своей смерти, физически осознала и вдруг приняла, что тоже когда-нибудь умру.

Однажды в отпуске, по дороге на море, встретила в поезде приятельницу из общежития. Разговорились об общих знакомых: Михаил выиграл в карты целый дворец, и они съехали. Новость меня даже не удивила.

Когда появились соцсети, я нашла страницу их дочки Дианы. Семейные фото, букеты, собаки, шашлыки, родители, красивый дом.

На одном снимке 2017 года Михаил крепко держит за руку улыбающуюся Фрию. Диана опирается на спинку кресла, в котором сидит отец, и наклоняет голову к его блестящему затылку. Она стала совсем взрослой девушкой и всё так же походила на мать. Занималась биатлоном. Фрия почти не изменилась, может, слегка пополнела в груди.

Недавно, приехав в родной город проведать близких, случайно на вокзале встретила Диану. Она была в компании ровесников, с огромным рюкзаком и сноубордом. Я сразу узнала её.
– Диана!

Девушка обернулась.

– Я вас знаю, но не могу вспомнить.

– Мы жили по соседству в общежитии на улице Кутузова. Я – Наташа, «литераторша». Узнаёте?

– Да, помню, только имя забыла. Всё вас долго вспоминали, гадали, напишете или нет нашу историю.

– Как мама с папой? Живы-здоровы?

– Мама умерла от пневмонии два года назад, она была волонтёром в госпитале. У папы через неделю остановилось сердце. Их вместе похоронили.

– Простите. Мне очень жаль.

– Ничего, я справилась. Тогда многие умерли.

– Мне очень жаль, – повторила я вслух, а про себя подумала: не захотел дальше без неё жить.