У моего отца, царство ему небесное, было много не то чтобы друзей, но, скажем так, добрых знакомых – иностранцев. Всё происходило в семидесятых – первой половине восьмидесятых годов.

Несколько лет отец работал в Алжире в советском культурном центре, преподавал русский язык. Рядом были другие центры – французский, гэдээровский и так далее. Вот тебе и контакты, культурный обмен.

Я тоже пару лет своего детства провёл в Африке. Что-то помню. Что-то мне потом отец рассказывал. Например, помню, что утром, часов в шесть, я всегда просыпался от крика с улицы, похожего на умоляющий стон:

– Пуасон-риба!.. Пуасон-риба!..

Это продавец рыбы, старик Саид, как мог, рекламировал свой товар по-французски и по-русски. (Poisson – «пуасон» – рыба. – фр.) Он провозил в огромной тачке свежевыловленную рыбу с моря на базар через наш район. Ночной улов.

Рассвет цвета апельсина королёк. Рыба ещё сонно подпрыгивает в тачке. Трепещут все оттенки перламутра.

Саид провозил рыбу мимо нас. Наш дом находился как раз посередине между портом и базаром. Рыбаки сгружали рыбу Саиду в полшестого. Поэтому «пуасон-риба» звучала так рано.

У Саида рыбу можно было купить дёшево. Через час на рынке – в полтора-два раза дороже.

Золотое было время – начало семидесятых. Сплошная дружба. Ас-садака («милость». – араб.).

Километровые очереди к советскому культурному центру в Алжире: все хотят учить язык Пушкина и Ленина. В основном, конечно, Ленина и в основном, конечно, студенты. Аншлаг был такой, что отцу даже срочно пришлось написать небольшое пособие по русскому языку для иностранцев. Оно явно выбивалось из общей, так сказать, поэтики учебных пособий.

В основном учебные тексты тех времён строились примерно так:

«Ахмед борется за мир. Лейла тоже борется за мир. Ахмед и Лейла вместе борются за мир. «Надо бороться за мир», – говорит Ахмед. «Наша задача – борьба за мир», – говорит Лейла. «А ты борешься за мир, Хусейн?» – спрашивает Ахмед Хусейна. «Конечно, Ахмед, мы все боремся за мир: и ты, и Лейла, и я. Мы все – борцы за мир!» Контрольные вопросы: Борется ли за мир Ахмед? Борется ли за мир Лейла? Борется ли за мир Хусейн? Кто из них борец за мир? Скажите, а вы боретесь за мир?»

Примерно так.

Отцовское же пособие начиналось следующим образом: «Это Иван. Это диван. Иван на диване. Это хорошо. Это Анна. Это ванна. Анна в ванне. Это хорошо».

Студентам пособие отца очень нравилось. Намного больше, чем пособие про борьбу за мир. Особенно студентам нравилось про Анну в ванне.

Помню, у арабских студентов были очень доброжелательные улыбчивые лица и не очень здоровые зубы. Пища у них самая дешёвая: хлеб и мандарины.

Мандарины можно, в принципе, и не покупать. Мандариновых бесхозных деревьев – сколько хочешь. Немножко дикие, немножко покислее. Ну и что? Более перистальтические мандарины. Попробуйте питаться одними перистальтическими мандаринами и при этом не чистить зубы. Витамина С, конечно, по самое темечко, но эмаль летит моментально. Как китайский аккумулятор в Нижнем Тагиле.

В центре столицы Алжира Алжире – памятник Абд аль-Кадиру, национальному герою страны, легендарному борцу с французским (и не только) колониализмом. Абд аль-Кадир – на коне, с грозно поднятой вверх саблей. Или шашкой. Не знаю. Скорее, всё-таки саблей. Красиво, монументально.

Наши, а вслед за нашими и алжирские товарищи называли памятник, конечно, «Василий Иваныч». Около Василия Иваныча обычно назначались встречи:

– В четыре у Василия Иваныча. Понял? Смотри не опоздай. А то зарубит на хрен.

Вообще, насколько я помню, в центре города было три главные точки. Во-первых, Василий Иваныч. Здесь обычно встречались. Во-вторых, торговый центр. Нечто вроде нашего «Черкизона», царство ему небесное, только двухэтажный. Или даже трёх. Забыл. Здесь было всё, от арахиса до покрышек и от сувениров до живых кур. А главное – океан шмотья.

Сюда шли после встречи у Василия Иваныча закупаться. Называли это место по-разному. Если официально, то по-французски – «сюпермарше». То есть на современной англосаксонской пластиковой фене – супермаркет. А если по-простому, по-нашему, то, например, «Бабий полигон». Более интеллектуально подкованные называли его «Сад валькирий».

Нежные, несварливые русские жёны при приближении к «Бабьему полигону» на глазах превращались в хищниц. Глазки угрожающе сощуриваются, как у татаро-монгольских нукеров. Ноздри всё яростнее пульсируют. Оскальчик – не подноси пальчик.

Женщины устремлялись на «Полигон валькирий», а мужчины пили кофе в соседней кафешке, а затем неторопливо направлялись в небольшой местный пальмово-платановый скверик.

Тут находилась третья точка. Клетка с огромным самцом гориллы.

Самец гориллы был серовато-зеленоватого цвета, имел оранжевые глаза и с утра до вечера занимался, прошу прощения, непотребством. Его, честно говоря, можно чисто по-человечески понять (или по-обезьяньи, что примерно одно и то же). Одинокий холостяк в клетке. Это ж потрагичнее пушкинского «Сижу за решёткой в темнице сырой…»

Гориллу наши называли Гарик Озабоченный. Или просто Гарик. Или просто Озабоченный. Гарик – наверное, потому что горилла. Так и говорили:

– Пошли к Гарику.

Или:

– Допивай кофе, айда до Озабоченного.

Ясно, что Гарик Озабоченный – чисто мужской клуб. Вроде Английского. Или масонской ложи Великий Восток.

Женщины Гарика стеснялись. Детям здесь тоже делать было нечего. А тупым мужикам – самое оно. Стоят, курят, ржут, комментируют, болеют за Гарика:

– Га-рик! Га-рик!..

Но самое интересное в Гарике Озабоченном было другое. Он оказался ужасно стеснительным. Никогда в жизни я не встречал более совестливого существа.

У Гарика в клетке было набросано множество всяких полотенец, простыней и прочих тряпок. Гарик постоянно пытался соорудить себе нечто вроде набедренной повязки, занавесить клетку и так далее. Он суетился, вздыхал, делал трагические гримасы.

И только ему удастся хоть как-то занавесить клетку, кто-нибудь из зрителей палкой – раз! – и занавеска падает.

И тогда Гарик отворачивался и через плечо со вселенской укоризной смотрел на своих мучителей. Это был взгляд Акакия Акакиевича Башмачкина: «Зачем вы меня обижаете?»
Словом, было весело.

Здесь, в Алжире, отец и познакомился с самыми разными иностранцами. Пожалуй, самыми близкими приятелями отца были Тарик Маскино с его женой Фатимой и семья Хаман. Немного о них.

Тарик Маскино был французом. Французским журналистом. Он вообще-то был не Тарик, а Серж. Но Серж женился на арабке Фатиме, принял ислам и переименовался в Тарика. Такое случается.

Тарик Маскино был известным журналистом, написавшим несколько десятков книг. Самую известную из них можно перевести на русский язык примерно так: «Французская школа – фабрика безработицы». Когда-то давно я читал эту книжку. Сейчас её хорошо было бы перечитать нашим чиновникам от образования. «Очень своевременная книга».

У Тарика, как полагается любому настоящему французскому интеллектуалу, в экстерьере присутствовали два обязательных элемента – шарф и трубка. Без шарфа и трубки французского интеллектуала не бывает. Без них он или не французский, или не интеллектуал.

Тарик, который даже в тридцатиградусную африканскую жару носил шёлковый шарф и пыхтел апельсиново-яблочным табаком, был, тем не менее, очень умным и прозорливым человеком. Я бы сказал, немного пророком.
У него имелась любимая присказка:

– Ту сля э трэ-з-энтерэсан, мэ кё фон ле шинуа ан сё моман?..

Перевод:

– Всё это очень интересно, но что сейчас делают китайцы?..
И это в начале семидесятых. Вьетнам, Никсон, Брежнев… Грандиозные сдвиги в деле разоружения. Через пару лет будет подписано Хельсинкское соглашение. А китайцы где-то там, на периферии цивилизации, палками воробьёв гоняют…

Нет, всё-таки молодец Тарик Маскино. Как в воду глядел. Ещё лет двадцать пять, и они не воробьёв, а французов будут палками гонять. Кто б тогда мог предугадать. А Тарик Маскино смог.

Помните знаменитого Катона Старшего, который любую речь, хоть про осеменение хомячков, обязательно завершал словами: «Таким образом, Карфаген должен быть разрушен»? Тарик был таким же Катоном Старшим.

Отец:

– Тарик, Никсон приехал в Москву. Слышал?

Тарик:

– Слышал. Это очень интересно, но что сейчас делают китайцы?

Отец:

– Тарик, сейчас только передали по радио: в Чили свергнут Сальвадор Альенде! К власти пришёл Пиночет… Что теперь будет?.. Ума не приложу.

Тарик:

– Пиночет? Интересно, интересно… Но что сейчас делают китайцы?

Мы часто гуляли по городу. Встречались у Василия Иваныча: отец, мама, я, Тарик и Фатима. Мама с Фатимой устремлялись на Полигон. Тарик с отцом пили кофе, я – пепси-колу. Потом мы шли в сквер. Отец покупал мне мороженое и говорил:

– Посиди здесь, на скамеечке, мы с дядей Тариком сейчас придём.

И они шли к Гарику.

А там Гарик занимался своим привычным интимным делом, параллельно стыдливо пытаясь примерить очередную набедренную повязку. Хохот, аплодисменты. Отец, задумчиво:

– Господи, прямо в Дарвина поверишь… Вот такая грустная история. Жила-была хорошая добрая обезьянка и была счастлива, а потом сбрендила и стала человеком… Смотри, Тарик, какой симпатичный парень. Смотри, что делает… Русские назвали его Гарик, от «горилла».

– «Гарик»? О-ля-ля!.. Почти Тарик… Да, всё это, конечно, забавно… Но что сейчас делают китайцы?

Хаманы были не китайцы, а швейцарцы. Первоначально франкоязычные, хотя жили в немецкоязычном Берне. Он – Патрик, она – Мадлен. И пятеро детей-погодков. Протестанты. Классические.

Хаманы были очень богатые. Патрик Хаман был занят в шоколадном бизнесе. Что называется, классический швейцарский шоколатье.

Он без преувеличения ворочал миллионами.

Несмотря на всё это богатство, Хаманы жили до крайности скромно. По мне так чересчур.

Дети аккуратно донашивали друг за другом одежду. Последний ребёнок, четырёхлетний Анри, фактически ходил в марле.

Мадлен не работала, была домохозяйкой. С утра до вечера она бесконечно что-нибудь зашивала и штопала.

Ели всё самое простое и дешёвое. Мясо – раз в неделю. По пятницам. Рыба – по воскресеньям. Потому что воскресенье – это Воскресение Христа, а рыба – Его символ.

Детям, так и быть, по стакану молока. Каждый день. Строго по сто пятьдесят граммов. Всё измерялось в мензурке. И по яблоку. Яблоки приходилось покупать на рынке.

По большим праздникам ели финики и арахис. По двенадцать штук того и другого на каждого. Понятно: по числу апостолов.

Дальше. На каждого по триста граммов хлеба в день. Всё взвешивалось на весах. То есть как двойная порция блокадного Ленинграда.

Основная пища – суп из одуванчиков и шпината, луковый суп, кускус, макароны. Листья одуванчиков и дикого шпината собирали все вместе по вечерам в местных алжирских полях. Хором распевая песенку «Братец Жак». Кстати, Жак – имя старшего.

После одуванчиков и шпината вся семья шла собирать по окрестностям бесхозные мандарины и апельсины.

 
Утром Патрик сам готовил чай, который он называл чай «а-ля Хаман». Рецепт прост. Берутся все вчерашние шкурки мандаринов и апельсинов и все огрызки вчерашних яблок. Туда же – три щепотки чёрного чая. Отец, Сын, Святой Дух.

Патрик, скидывая щепотки, так и произносил:

– Пэр!.. Фис!.. Эспри Сан!

И вся семья хлопала в ладоши.

И ещё. Патрик любил повторять:

– Для меня люди делятся на две категории. На тех, которые выкидывают остатки старого мыла, и на тех, которые старые обмылки примыливают к новому мылу. Первым никогда не видать Царства Божия. Вторые имеют шанс.
Дурдом? Почти.

Прошло уже больше пятидесяти лет. И что?

Хотите верьте, хотите нет, но я тоже завариваю по утрам чай «а-ля Хаман» (кстати, очень вкусно), правда, щепоток бросаю побольше. Упорно примыливаю старые обмылки к новому мылу и, что бы ни говорили вокруг, почему-то упорно думаю:

– Мэ кё фон ле шинуа ан сё моман?..