Поезд на Москву из Грозного пришёл почти пустой. В Ростове к вагонам выстроились длинные людские змеи, и началась привычная перронная толчея: кто-то терял сумки, кто-то искал документы, я собирала среди ног пассажиров яблоки, выкатившиеся из порвавшегося пакета.

Наконец загрузились, распихали баулы. Я переоделась и залезла на свою верхнюю боковую полку читать. Книга интересная, глубокая, в неё надо уходить с головой. Но всё не получалось – отвлекал разговор попутчиков. Они обсуждали то баранину, то лечение магнитами, то санатории Кисловодска.

Заводилой в беседе была крупная женщина лет пятидесяти пяти с выеденными «Блондексом» волосами. Напротив неё расположилась брюнетка постарше. Красивая, породистая. Рядом с женщинами сидели нахохлившиеся и еле-еле говорящие по-русски пожилые чеченцы. Они выложили на стол завёрнутые в промасленную бумагу мясо и колбасу и принялись угощать соседок.

– Мы уже пообедали в Ростове, – блондинка мягко отодвинула от себя свёрток с накромсанным мясом. – Я бы, честно говоря, с удовольствием. Но вот смотрю на Галю – она похудела на двадцать пять килограммов – и думаю: нет, не сегодня.

– Но попробовать можно, – хитро улыбнулась Галя и взяла себе ломтик.

– А вы? – вдруг услышала я снизу. – Не хотите пообедать?

Я свесила голову и увидела компактную женщину в фиолетовом костюме. Её место было подо мной, и, когда я вошла, она лежала лицом к окну.

– Кофе бы, наверное, выпила.

– Так спускайтесь! Пообедаем за компанию.

Я спустилась с книжкой и кружкой. Женщина резала сыр и колбасу. Оторвалась, посмотрела на меня и сказала:

– Вам надо поменять оправу очков, она делает ваше лицо грубее. И добавляет возраста.

И пока я думала, что на это ответить, соседка долила:

– Это не чтобы вас обидеть, просто вижу, как вам будет лучше. Нужна тонкая оправа. А может, и такая, чтобы совсем не было видно. У вас должно быть главным лицо, а не очки.

– Вы стилист? – спросила я, хотя видела, что нет. Одежда у дамы была без изюминки.

– Нет, но всегда хотела заниматься чем-нибудь красивым. Не сложилось.

– А кто вы?

– Сейчас? Сиделка для инвалидов. До этого – учительница биологии, а ещё раньше – медсестра. Эти два образования меня на старости лет очень выручили – не будь их, наверное, сидела бы в какой-нибудь сторожке за три копейки. А так я востребованный специалист.

Я заварила кофе, предложила его Валентине, так звали мою соседку. Она отказалась – пьёт только зелёный чай, бережёт здоровье и следит за давлением. На ней сейчас сорокалетний сын. И внук. И нечаянно приблудившаяся вторая невестка. Дети погрязли в долгах. И мама Валя ездит на заработки, чтобы помочь им рассчитаться.

– Вы могли бы меня упрекнуть, что плохо воспитала сына, что на старости лет содержу его. Но у меня были ещё двое сыновей. Совершенно другие. Один, родной, – очень успешный джазовый музыкант, объездил с ансамблем полмира. А второй, приёмный, – инженер. Строил дороги, жениться должен был вот-вот. Они оба погибли. У меня тогда словно две руки отняли. И голову. Полгода ничего не соображала.

– А муж?

– А муж был за рулём. Тоже ушёл с ними.

– Как же так?

– Мы из Минеральных Вод. Они поехали по делам, недалеко. А вы знаете, как у нас на Кавказе ездят? На трассе в них влетела машина. Вот и всё. Они погибли, а у того водителя ни царапины!.. Я тогда только вышла на пенсию – у меня свой дом, виноградник, огород. Хотели с мужем будущим внукам площадку во дворе построить. Всё рухнуло… Год как-то прополз, другой. Потом смотрю – младший решил жить отдельно. Уехал в Питер, женился, родился у него там сын. Но не сложилось, и он вернулся. Лежал целыми днями, играл в компьютере. Выпивать начал. А я вместо него отсылала деньги внуку, чтобы не потерять с ним контакт.

А сын? Ну, вот такой он у меня. С детства такой был – не пнёшь, не полетит. Нигде долго не задерживался, то в непонятные дела влезет, то долгов нагребёт. А потом задумал начать бизнес, взял в аренду грузовик – перевозками заниматься – и разбил его! Я продала машину мужа, потом гараж, золото… А потом решила искать работу. И десять лет назад поехала в Москву.

– Сколько вам сейчас?

– Семьдесят.

– Никогда бы не дала.

– Все так говорят. Но вы же знаете: маленькая собачка – до старости щенок. И я же из Минеральных Вод, у нас – воздух, вода, горы, натуральное питание. Кстати, хотите, виноград из моего сада?

Валентина нырнула под стол и вытащила оттуда красивую, будто даже ненастоящую, фиолетовую гроздь. К ней добавила пару груш.

– А как вы искали работу в Москве? В шестьдесят лет менять свою жизнь – трудно даже представить.

– Конечно, тяжело. Но это сын. Куда я его дену? – Валентина разгладила салфетку на столе, но та вернулась к предыдущему состоянию. Тогда она придавила её ножом. – У меня выбора не было. Начала искать среди знакомых, кто работает в Москве и как. Одна женщина подсказала: приезжаешь с ноутбуком, снимаешь хостел, идёшь и регистрируешься в несколько агентств трудоустройства. Потом тебе на почту приходит приглашение, ты идёшь на смотрины. Если нравишься людям, они тебя берут.
– Вы аккуратная и приятная. Наверное, работу недолго искали?

– Да, нашла быстро. Но дело не во внешности – там такие шустрые красавицы есть, что я на их фоне никакая! Однако у меня были козыри. Во-первых, педагогическое и медицинское образование. Значит, и к ребёнку могу найти подход, и укол или капельницу сделать. А во-вторых, в шестьдесят ты уже не будешь крутить роман с отцом семейства… Так что работу я нашла быстро, и потом меня уже передавали с хорошими рекомендациями «из рук в руки». Сейчас вот из отпуска возвращаюсь в семью, где работаю уже три года, – поедем с моей девочкой в специализированный дом отдыха под Москвой.

– А что у вас там за девочка?

– Маша. Двадцать шесть лет. С интеллектом пятилетнего ребёнка. Хорошо, что хоть физически здорова, не надо таскать на себе, а то я бы уже не потянула. Мама у неё сгорела от рака, папа – профессор. У Маши есть ещё и младший брат, но там совсем тяжёлые ментальные нарушения, его отдали в интернат… Так получилось, что Машины родители, люди из мира науки, очень любили друг друга, но генетически не подходили. Беременности срывались одна за другой, но вот каким-то чудом родилась Маша. То, что она «не такая», было понятно уже с двух лет. Но, поскольку Маша миролюбивая, спокойная, родители решили попробовать родить ещё одного ребёнка. Думали, что снаряд дважды в одну воронку не попадает. Родился Петя. Очень неспокойный, с раннего детства агрессивный. А когда подрос, стало понятно, что у него тяжёлые ментальные нарушения и вылечить его нельзя. Вот так на одну бедную женщину свалилось горе – двое тяжёлых детей. Петя днём спал, а ночью бродил по дому и кричал. А Маша жила в нормальном графике. Но пугалась криков и агрессии. Не знаю, почему они сразу не взяли помощницу, чтобы за ним присматривать, но вот – не взяли. И в итоге, когда мама уже выбилась из сил и согласилась отдать Петю в интернат, узнали, что у неё рак в последней стадии. Отец начал искать помощницу, и вышли на меня.

– Ужасная история. И вы только с такими случаями работаете?

– Нет, почему же. Бывают и дети с физическими нарушениями. Или просто часто болеющие. Но в таких семьях няни трудятся недолго – дети перерастают этот возраст, и всё, ты уходишь.

– А со взрослыми?

– Был один случай. Но через полгода я сама уволилась, хотя платили там очень хорошо. Психологически выносить всё это было трудно.

– Расскажете?

– Это история про судьбу. Про то, что у тебя может быть сколько угодно денег, связей, но… – Валентина развела руками и тяжело вздохнула. – Начну, как детям своим рассказываю.

Итак, средняя московская семья, в ней две девочки. Родители дали им образование, обе выросли, выучились и уехали в Германию. Там удачно вышли замуж. И вот отцу исполняется пятьдесят пять лет, и дочери решают сделать ему на день рождения подарок – предлагают поставить папе зубные имплантаты. Он едет в Германию, ему делают эту простую, казалось бы, операцию. Папа возвращается домой, а у него во рту всё болит и болит… Едет обратно в ту же клинику – там выясняется, что во время операции занесли инфекцию. И, поскольку мужчина долго терпел, инфекция проникла в кость. В итоге моему подопечному удалили нижнюю челюсть и язык…

Перед первой встречей мне объяснили, чтобы я была готова, не показывала свой испуг. Потому что вместо нижней челюсти у мужчины мешочек, куда собиралась слюна. Почему ему не перевязали слюнные железы, не знаю. Но вот так – надо было менять этот мешок, и ещё он постоянно промакивал это всё салфетками. Комната оказалась завалена этими салфетками, горы салфеток…

– Неужели ничего нельзя сделать? Сейчас же и моделирование костей, и чего только нет…

– Пробовали. Возили его на обследование уже в Москве. Врачи сказали – мы готовы поставить ему новую челюсть. Но язык восстановить и заменить невозможно – там столько нервных окончаний! Такого и врагу не пожелаешь. Я видела его фотографии до операции – это другой человек. Красивый, крепкий, жизнерадостный. А передо мной сидел сухой жёлтый старик. От боли и бессилия у него случались приступы ярости. Бросал в жену всё, что попадалось под руку, – один раз чуть не убил вазой. Жена стала его бояться. Пригласили меня – со мной он первое время сдерживался, а потом тоже начал швырять вещи. И через полгода я от них ушла, хотя мне и повысить оплату предлагали, и выходные. Нет, не могу. Лучше уж поработаю с детьми.

– А о нём что-нибудь знаете?

– Говорят, ему нашли какого-то мужчину в сиделки. Со стальным характером. И вот они уж там как-то между собой поладили.

Мы помолчали. Пожевали виноград. Потом я спросила:

– Валентина, вот вам семьдесят. Выглядите хорошо, но всё-таки это нагрузка. До каких лет думаете работать?

– Пока ноги носят. Конечно, хотелось бы вернуться в свой сад и заниматься домом. Но видишь, – Валентина перешла на «ты», – судьба вот так повернулась. Внук мой далеко, других, думаю, уже и не будет. Помощи тоже не будет. А моя главная боль – сын. Когда мы рядом и я вижу, как он живёт, как просыпает работу, выпивает, связывается то с одной не пойми какой женщиной, то с другой, – сердце кровью обливается. Задаю себе вопрос: где я оступилась? Где сделала что-то не так? И не могу найти такого момента! Если бы я была злой, жестокой, чёрствой, наверное, не брали бы меня на работу к больным людям. Не держали годами. Бывшие ученики не слали бы мне открытки. Так ведь?

Я сочувственно кивнула.

– Поэтому, если честно, я рада такой работе. Нахожусь далеко и не вижу, как он живёт. Перевожу деньги – и хорошо. А если умру в дороге – вот так, в поезде, по дороге из Москвы домой, – буду только рада.

– Вы так умрёте, а потом проводнику с вами возись!

Эта реплика со стороны, из соседнего отсека, ошпарила и меня, и Валентину. Мы-то думали, что говорим почти шёпотом. И словно забыли, что едем не одни. Нет, я видела, что во время рассказа Валентины в отсеке напротив притихли: и худеющие женщины меньше постукивали ложками о стаканы, и нахохлившиеся чеченцы окончательно загрустили. Но почему-то в моей голове это не связывалось с тем, что они внимательно нас слушают.

Это открытие меня смутило, а Валентину, кажется, нет. И в ответ на резкую реплику чеченца она только улыбнулась:

– У меня в судьбе так устроено, что я никому никогда не доставляла хлопот. И тут постараюсь не доставить. И я давно подумала о себе, о том, как буду уходить. У молодой подруги-соседки хранится письменная инструкция на случай моей смерти. Я составила её ещё двенадцать лет назад, когда сыновья с мужем разбились: где что лежит, кому что отдать, где деньги. В общем, я никого не подведу и сильно не отягощу, – Валентина обвела нас всех совершенно спокойным взглядом, будто говорила о погоде или походе в магазин.

Повисла пауза. И это была такая неловкая пауза, что её надо было оборвать. И первой нашлась наша упитанная блондинка. Она шумно выдохнула и деловито произнесла:

– Так, а кто там предлагал баранью колбасу?