Но сначала небольшая преамбула. Время, когда мы с Инной трудились на поприще театрального искусства, – это приснопамятные девяностые. Тогда всё в жизни людей пошатнулось, в том числе нравственные устои. Это отражалось в постановках нашего провинциального театра, в которых то и дело кто-нибудь оголялся, звучали диалоги о сексе и даже происходила его демонстрация. Причём в самих пьесах эти сцены, как правило, отсутствовали, их придумывали на репетициях. И за кулисами тоже царил разврат, правда, тихий.

Инна, 30-летняя стройняшка и красавица (в театре её прозвали Барби), – барышня, надо сказать, очень интеллигентная, в которой прямо чувствовалась «голубая кровь». Она работала в пошивочном цехе, а я служила помощником режиссёра. У Инны тогда возникли кое-какие сложные жизненные обстоятельства, связанные с родителями, и директриса позволила ей поселиться в театральном общежитии. Оно представляло собой обычную трёхкомнатную квартиру, в которой самая маленькая комната, девятиметровая, досталась Барби, а в двух других постояльцы всё время менялись – это были режиссёры и художники, приезжавшие из других городов на разовые постановки.

Мы с Инной ровесницы, пришли в театр примерно в одно время – где-то за пару лет до описываемых событий. Быстро сошлись. Другие члены коллектива, особенно актёры, к дружбе не располагали – уж очень эта публика нервная, обидчивая и ненадёжная. Во всяком случае, такие люди (при этом не бесталанные) собрались в те годы в нашем театре. И вот подруга примерно через пару месяцев после новоселья пожаловалась мне на соседей…

А теперь я предоставлю слово ей. Вот как она вспоминала события тех дней тридцать лет спустя, сидя за столиком в кафе.

– Позавчера случайно встретила на улице Аллу, – начала Инна, явно волнуясь. – Помнишь секретаршу нашей директрисы? И мы где-то с полчаса шли вместе, нам оказалось по пути. Пустились в воспоминания. И вдруг она сказала:

– Инн, а ты в курсе, какие страсти вокруг тебя разгорались?

– Нет, а что за страсти?

– Ну, они начались, когда тебе выделили ту комнату в общаге. А накануне я слышала, как наша директриса Борисовна обсуждала этот вопрос с Курбановым, тогдашним главным режиссёром и по совместительству любовником директрисы. Курбанов обещал пригласить своего друга, столичного режиссёра, на постановку, якобы это будет спектакль-бомба, на который повалит зритель. Ну, ты наверняка помнишь все тогдашние разговоры. Дальше Курбанов сказал, что московское светило не впечатлится гонораром, который может выплатить театр, однако есть способ всё-таки заманить этого Ромашевича. Мол, он редкостный кобелина и развлекается тем, что соблазняет молодых красоток. При этом желательно, чтобы дама ломалась и кобенилась. Ему нравятся именно такие. А у тебя ведь как раз сложилась соответствующая репутация. Вот Борисовна на пару с Курбановым и решили подселить тебя в ту квартиру, куда должен был въехать столичный кобелина. И, наверное, ему тебя расписали так живописно, что он согласился.

Я была потрясена тем, что услышала.

– Алла, – говорю, – какие ужасы ты рассказываешь! Я этого не знала. Но ведь Ромашевич тогда отказался от постановки. Уже не помню почему – то ли заболел, то ли кто-то его переманил. А приехал он к нам лишь через полгода.

…А к Инне (теперь я беру слово) действительно кто только не подкатывал из наших мужиков, включая Курбанова. Но она всех вежливо отшивала. С принципами была девушка, строгая, из приличной семьи. Поэтому, наверное, и с замужеством не складывалось, и это при сногсшибательной внешности! Я даже такую крамолу скажу: подозреваю, что наша Барби в свои тридцать была девственницей. Потому и рассказывала мне с ужасом о том, что творилось в театральной квартире вечерами, какую вольную жизнь вели представители богемы, какие скрипы и стоны раздавались из соседних комнат, какие пьянки с бурными спорами о «концепциях» и «трактовках» происходили на кухне! Инна как мышка сидела в своей комнатке, стараясь не проявлять признаков жизни. Несколько раз ей уже пришлось упираться, когда очередной патлатый художник тащил её к застолью. Слава богу, не в койку, ума, видимо, хватало.

Койка началась, когда прибыл в наш город тот самый Ромашевич. Симпатичный мужик лет сорока, модный, даже какой-то «заграничный», что в нашей провинциальной дыре, конечно, приковывало взгляды. Сразу оговорюсь: потом его имя мне нигде не встречалось, то есть вряд ли Ромашевич (пусть будет Пётр Петрович) как режиссёр представлял собой нечто достойное восхищения. Да и спектакль, который он тогда поставил…

Короче, эта столичная звезда взялась с энтузиазмом окучивать нашу Барби. Художник, приехавший на ту же постановку, как-то быстро из общаги перебрался к одной из актрис, грешащей скоротечными служебными романами, за что в театре её не осуждали, поскольку в смысле свободных нравов почти у всех было рыльце в пушку.

А Инна про заговор знать не знала. Я, разумеется, тоже. В течение первой недели она каждый день рассказывала мне, какой странный товарищ этот Пётр Петрович. Начал он с того, что стал ходить перед ней с голым накачанным торсом, при этом соседку как бы не замечая. Приёмчик такой. Не буду напрягать память, чтобы вспомнить другие моменты, сразу перейду к кульминации.

Этот доморощенный Казанова, видимо, не ожидал, что барышня будет настолько кобениться, он утомился, разозлился и стал вести себя как агрессивный озабоченный мужик. А именно – в один из вечеров, уже накануне премьеры своего спектакля, буквально поволок Инну в койку. Она отбивалась, визжала и царапалась, при том уважительно обращаясь к этому козлу: «Пётр Петрович, что вы делаете? Прекратите!» Об этом на следующий день подруга мне и рассказала, пребывая в полном шоке. Сказала, что больше в ту квартиру не вернётся, пока Ромашевич не уедет.

– Так он… добился своего? – рискнула спросить я.

– Нет, конечно! При этом, представляешь, он мог бы сказать, что влюбился или что-нибудь в этом роде, а он просто называл меня дурой, которая не понимает своего счастья… Люда, я могу у тебя переночевать?

Все три дня до премьеры и до отъезда Петра Петровича она жила у меня и даже на работу не ходила – через знакомого врача я сделала ей больничный. Кстати, моим советом пойти к Борисовне и пожаловаться Инна не воспользовалась – как оказалось, правильно. Вообще она сильно боялась огласки, дорожила репутацией.

Сам виновник торжества, помню, ходил злющий как собака, отыгрывался на актёрах и костюмерах, но особенно на мне. Буквально всем был недоволен. И премьера прошла так себе. «Бомбой» спектакль можно было назвать лишь потому, что главная героиня – как раз та актриса, которая «грешила» с художником, – на несколько секунд полностью обнажалась. Но зритель этим быстро пресытился, и спектакль недолго продержался в репертуаре. Ромашевич, по-моему, уехал сразу после банкета, которым отмечали премьеру, и больше в нашем театре не появлялся.

Надо сказать, что Инна, хотя и вернулась в свою девятиметровку, продержалась в общаге всего несколько месяцев, потом помирилась с родителями и вернулась к ним, через год вышла замуж за отличного парня с учёной степенью, ушла из театра, родила сына… В общем, жизнь у неё потекла правильная и спокойная. Может быть, это стало наградой за то, что не поддалась Барби соблазну. Впрочем, не мне судить.

Однако это не финал! Чтобы узнать его, надо вернуться к тому разговору за столиком в кафе.

– Люд, помнишь, как мы с тобой удивлялись, что после отъезда Ромашевича к нам с тобой в театре стали по-другому относиться – как-то странно смотрели, хихикали, шептались за спиной? – спросила Инна и сама загадочно улыбнулась. – А я радовалась, что мужики перестали клеиться, особенно Курбанов. Он ведь даже при Ромашевиче делал мне всякие недвусмысленные предложения. А однажды припёрся в общагу с икрой, шоколадом и коньяком. Со всем этим «кремлёвским пайком» и ушёл. Я никому об этом не рассказывала. Боялась, как бы Борисовна не узнала. Она ведь жутко его ревновала.

– Так она однажды и узнала. Правда, там в деле фигурировала уже другая красотка. И Борисовна не продлила с ним договор. Кстати, ты в курсе, что Курбанов был женат? Он же к нам из другого города на постановку приехал, очаровал Борисовну, получил должность главного режиссёра, а супруга где-то там терпеливо его ждала. Вот ведь какие шекспировские страсти в те годы кипели!.. Интересно, сейчас в театре так же? Давай хоть на спектакль к ним сходим. Сто лет в тех стенах не была. Кто из наших там остался? Почти никого. А Борисовна, я слышала, померла… Про те странности я совсем забыла. А ты почему вспомнила?

– Потому что Алла мне тот секрет тоже раскрыла! Она ещё один разговор подслушала. Говорит, перед премьерой явился к Борисовне в кабинет Пётр Петрович. Курбанов уже там, коньячок разливал, лимончик резал – они начали премьеру обмывать. Выпивали-закусывали бодренько, даже весело, но потом Ромашевичу был задан вопрос, как прошла осада крепости и доволен ли он трофеем. Алла даже вспомнила слова Курбанова: «Петя, удиви меня! Скажи, что она секс-бомба, горячая штучка и всё такое… Мне-то кажется, Инка в этом плане никакая. А может, ты на девственницу нарвался?» И тут Ромашевича прорвало. Он прямо заорал, что его никто никогда так не подставлял, что ему подсунули лесбиянку, а он перед ней кренделя выделывал, как последний дурак! В общем, придумал Пётр Петрович, чем оправдать свою неудачу, может быть, действительно единственную в его донжуанском списке, чем я прямо горжусь, – Инка улыбнулась. – А в мои полюбовники… или в полюбовницы, уж не знаю, как это называется у лесбиянок, он знаешь кого назначил? Тебя! Видел, что мы общаемся, вместе на обед ходим, а потом я у тебя некоторое время жила. Думаю, та же Алла эту новость по театру и разнесла, вот народ и оживился, шушукался за нашими спинами. А мы с тобой и не подозревали, что прославились!

Вот так в нашем случае оправдалась народная мудрость, что всё тайное рано или поздно становится явным. За это мы с Инной (которая давно не Барби, но всё равно красавица) распили бутылку шампанского и договорились обязательно сходить на ближайшую премьеру в наш городской театр.