Составить типологию женских характеров – дело совершенно безнадёжное. Это утопия. Как пересчитать все звёзды во Вселенной или догнать Савранского из фильма «Покровские ворота».

Женский характер – как импрессионизм. Отошёл подальше – вроде всё ясно и красиво. Подошёл поближе – ни фига не разберёшь. Всё мерцает, переливается и слепит глаза, как рябь на реке в июльский ветреный полдень.

Да, классификация женщин невозможна. Но мужики всё время умничают. Про всё подряд. Спорт, машины, рыбалка, охота и тому подобные вроде бы чисто мужские увлечения – темы второго ряда, потому что во всём этом в конечном счёте нет загадки. Всё плоско и грубо.

Ну, поймал ты, бракованный экземпляр сильного пола, положим, жереха. И тут же наврал, что «здоровая такая годзилла, больше десяти килограммов». А на самом деле это был полукилограммовый жерешонок с глазами Чебурашки.

Или поспорил ты с приятелем почти до драки о том, какое машинное масло лучше. Типа с каким маслом «каждый водитель спокоен за двигатель». Рекламы насмотрелся. Неинтересно, вторично и пошло.

Ну, ругал три часа до матерной хрипоты российский футбол. Банально. Хуже анекдотов про тёщу.

Съездил на охоту, застрелил в упор из двустволки одного пожилого хомячка и тут же нажрался в комарином осиннике, как выражается один мой знакомый художник, «до трёх Алёнушек». И что?

Нет, всё это типичное «не то».

А, мужики ещё любят геополитику. Здесь тоже, на мой взгляд, особых загадок нет. Есть только много умных слов, типа «тренд» и «нарратив», и сплошное беспочвенное гадалово. Очень похожее на обсуждение мужиками в бессмертных гоголевских «Мёртвых душах», доедет колесо до Москвы и до Казани или не доедет. Чистое современное политическое ток-шоу. Мужской геополитический нарратив. Вот что значит гениальный писатель.

Другое дело женщины. Здесь сплошные тайны, загадки и мистические омуты.

И опять Николай Васильевич Гоголь. Помните монолог автора о «даме просто приятной» и «даме, приятной во всех отношениях»? По-моему, это лучшее, что сказано мужчинами о женщинах в мировой литературе. Джульетта, Дульсинея Тобосская, Констанция Бонасье и Анна Каренина отдыхают.
Но то – Гоголь, а то – мы, смертные.

Жил, к примеру, в стародавние времена один человек с двумя образованиями: философским и медицинским. Работал, как полагалось советскому интеллигенту, грузчиком и в котельной. Сейчас его уже нет.

Интересный был человек. Звали его Игорь Ипполитович Ломов. Маленький такой, юркий и тощий, как скальпель. Физически очень сильный.

Он долго не женился и в холостом режиме любил порассуждать о женщинах. Он, помню, говорил так:

– Бабы бывают двух типов: физиологические и метафизические. Это я по своим двум образованиям знаю. Вот никак и не женюсь. Не знаю, какой тип выбрать. Женишься на физиологической – к армянину уйдёт. Женишься на метафизической – с ума спрыгнешь или застрелишься от скуки…

– Игорь Ипполитович, но ведь могут быть и какие-то промежуточные типы.

– Это ещё страшней. Если она промежуточная, то тогда она уйдёт к грузину, а ты повесишься.

Лет в сорок пять он всё-таки женился и сказал:

– Я теперь понял. Их, оказывается, не два, а три типа: бабы физиологические, бабы метафизические и настоящие физиотерапевтические женщины… И возраст, кстати, не имеет значения. Девушки бывают какого возраста? Сначала тургеневского, в конце – пургеневского. А посередине – бальзаковского. А мне досталась жена без возраста.

Жену его звали Марья Петровна. Спокойная, рассудительная русская красавица. Приблизительно ровесница Ломова. Прожили они лет тридцать. Ломов продолжал оставаться таким же сильным и здоровым.

– Игорь Ипполитович, как вам удаётся в вашем возрасте оставаться всё таким же молодым?..

Тот, с довольной улыбкой:

– Лом ржавеет долго…

А потом Марьи Петровны не стало.

На поминках, сильно выпив, Ломов бормотал что-то невнятное:

– Ну вот, змеилась-змеилась моя Маруся и заземлилась…

– Держитесь, Игорь Ипполитович. Вы такую прекрасную жизнь прожили с Марьей Петровной. Она у вас была такая умница, такая красавица…

Тот, глядя красными заплаканными глазами куда-то в люстру:

– В морге красивых нет.

Потом он начал сдавать. Но очень постепенно. В восемьдесят пять грустно повторял:

– Я уже такой старый, что даже в эротических снах мне снятся пожилые женщины.

Умер Игорь Ипполитович в девяносто два. Рассказывают, что перед смертью его последними словами были:

– А лом всё-таки проржавел…

Не знаю, может, это и правда. А может, миф. Лично я не слышал.

Я не собираюсь тут тоже рассуждать о женских типах. Просто коротко расскажу об одной моей бывшей сотруднице, Люсе Пеструшкиной.

Это было лет пятнадцать назад. Мы работали на одной кафедре. Получилось так, что у нас совпали расписания. И у Люси, и у меня было общее окно, то есть пустая пара. Ну, что делать? Сиди на кафедре и болтай. Вот мы сидели и болтали. Больше болтала Люся. Про свою личную жизнь, которая как раз в это время у неё бурно развивалась:

– Был у меня тут день рождения…

– Когда?

– Тринадцатого.

– Извини, Люсь, не знал… Поздравляю!

– Мерси. Приходит ко мне этот мой Франкенштейн Петрович…

– А почему Франкенштейн?

– А ты его морду видел?

– Видел.

– Когда?

– Да он же сюда, на кафедру, приходил с месяц назад. Цветы принёс тебе, конфеты, ликёр какой-то. Симпатичный мужик.

– Да уж, симпатичный… Он же мастер спорта по боксу. У него вся рожа отбита, как эскалоп. Он даже улыбаться не может. Смеётся одним животом… Приходит, значит. Приносит три ромашки. Говорит: «Поздравляю!» Я ему: «Ты бы мне ещё горшок без мёда принёс и лопнувший шарик. Входит и выходит… Нашёл ослиху! Иди отсюда!» Такая злость взяла: у меня кругляк, тридцатник! А он мне – три задрипанные ромашки. Думаю, убью. А он стоит, свою отбивную выставил, глазами хлопает: «Люда, я…» «Молчи!» – «Люд, да у меня…» – «Приступ жадности у тебя. Иди отсюда!» – «Люд…» – «Иди, иди!» В общем, я его выгнала. Разбила три тарелки. Малость успокоилась. И вдруг ка-а-ак разревусь. Ревела часа три. Телефон звонит – я не беру… За что же мне такое наказание? Другим кольца дарят, колье разные. А этот сорвал три одуванчика с грядки – и доволен… Да нет, Володь, я эти колье в гробу видала. Я все эти цацки и не ношу. Я вообще не жадная, не стяжательница. Мне за сам факт обидно.

– Ну, что-то ты, Люся, слишком круто с ним…

– А это не я, это нервы. Так-то я добрая. У меня три кошки с помойки живут. Я в парке белкам орехи в кормушки регулярно подсыпаю. Голубей кормлю сухарями. Слушай дальше. Посидела, отдышалась, как говорится, от гнева и скорби. Успокоилась слегка. Села за компьютер, смотрю почту. Вижу – от него письмо: «Люда, спустись во двор». У меня опять кровь от злости к голове. Думаю, как бы инсульт не случился. Перед глазами ножи, плётки, наручники, сабли какие-то гнутые… Ах ты, падла! «Люда, спустись во двор»… Даже слово «пожалуйста» поленился вставить, гадёныш из Балашихи. Пишу ему: «Тебе надо, сволочь, ты и спускайся!» Немного пришла в себя. И вдруг опять ка-а-ак зареву! Телефон звонит, а я не беру. А в голове одна и та же цитата, как титры в кадре: «Доля ты русская, долюшка женская…» Реву-реву – вроде успокоилась… Открываю почту, а там опять от него: «Говорю тебе, спустись во двор». Я ему отвечаю: «Хам с отбитой мордой!» Опять гнев предынсультный. Тут я совсем уже вызверелась. Пошла на кухню. Сейчас я спущусь к тебе во двор, любимый. Сначала взяла молоток, чтобы мясо отбивать. Такой рифлёный, знаешь? Даже засмеялась: сейчас я тебе, гад, всё остальное отобью. Потом передумала, взяла скалку, чтоб без крови. Еду в лифте вниз – и снова ка-а-ак зареву!.. Отсиделась в подъезде, отревелась. Выхожу во двор. Вижу – сидит. И не просто, подонок, сидит, а на капоте белой машины. Вальяжно так. У меня даже скалка в руках затряслась. Значит, мне три дохлых лютика, а он тут… Подхожу, размахиваюсь скалкой. Думаю только: по его наглой башке бить или машину изуродовать? А он меня – хвать за оба запястья. А хватка-то железная. И говорит: «Люда, дорогая, успокойся и послушай. Ты ведь в мае сдала на права. Вот я хотел тебе сделать подарок. Этот «Фиат» – твой. С днём рождения, любимая!» Я сначала рот открыла, ничего не понимаю. А потом ка-а-ак зареву! Какая же я дура! Надо же такой дурой быть! В общем, сидели мы час в машине. Я рыдала от счастья, а он меня успокаивал. Да мне сама машина-то особо не нужна. Я девушка простая. Из семьи советских инженеров. У нас в семье мармелад был за праздник… Но сам факт…

– Ну, и чем всё кончилось?

– А ничего и не кончилось. Всё только начинается. Через две недели расписываемся.

– Поздравляю!

– Мерси. Знаешь, как меня мой Франкенштейн называет?

– Как?

– Плакучая крапива.

– Круто.

А сам думаю: «Плакучая крапива – промежуточный тип… Да, нелегко тебе будет жить, мистер Франкенштейн». Впрочем, кому сейчас легко?