Боец и комиссар – разные вещи. Машка была и тем и другим в двух разных стройотрядах. Смазливая – по словам окружающих, вертлявая и худая – на свой собственный взгляд. Особо рассматривать себя в зеркале у неё не было ни времени, ни необходимости. Благо от мужского невнимания не страдала. Что-то привлекало противоположный пол в этом легкомысленном пренебрежении к внешности, делавшем её естественно привлекательной. Поклонники падали штабелями, но Машка стремительно неслась мимо, стараясь всё успеть, ничего не пропустить.

А вот выйти замуж, свить гнездо, заселить его птенцами и стать наседкой – это не для неё. Вернее, дело нужное, но потом, в другой жизни, не сейчас, когда на дворе олимпиадный восьмидесятый, а ей только двадцать. Когда-нибудь она сменит потёртые джинсы на романтическое платье, практичные кеды – на изящные шпильки, мальчишескую стрижку – на длинные волосы. Когда-нибудь – обязательно. Ведь из радиоприёмника несётся песня: «Вся жизнь впереди, надейся и жди!»

За окном «козлика» колыхалось и шумело золотое море пшеницы. Нескончаемое, как в телевизионных сводках с полей. Машка затихла от сознания причастности к «битве за урожай» и созданию светлого будущего – сельской школы у чёрта на куличках, в ста километрах от райцентра. Гордилась не из-за воздействия бодрой агитации, а от острого чувства, что она, именно она, в свои двадцать строит и созидает.
Машка смотрела из окна стройотрядовской машины на пшеничные поля, разрезаемые оросительными каналами и речушками. Думала о маме, непонятно как вообще отпустившей дочь сюда, в Тмутаракань, так далеко от дома, уюта, сытости и беззаботности.

Машку ждали комиссарские дела в зональном стройотрядовском штабе и в райкоме комсомола. Она любила эту сторону своей деятельности. Здесь всё получалось легко и само собой. И служило временной передышкой от тяжёлого физического труда на стройке, где нужно работать руками, а не головой.

Она запомнит эти мгновения юности, силы, надежды, ожидания и счастья. Того, что непременно произойдёт. Ведь «вся жизнь впереди». Запомнит, чтобы потом, во взрослой жизни, подпитываться воспоминаниями. Чьи-то дети выучатся в школе, построенной её руками. В архивах сохранятся газеты с её заметками.

Они заехали в редакцию районной многотиражки. Машке нравился запах типографии, находившейся тут же. Бобины газетной бумаги высотой почти в человеческий рост громоздились под лестницей. Главред вынырнул из кабинета.

– Привет, Мария! Думаешь над моим предложением?

Он звал Машку к себе в редакцию спецкором. При этом глазки его маслено поблёскивали, живот колыхался, а Машка про себя посмеивалась: всё-таки примитивные существа мужики, все мысли об одном! Отвечала:

– Эх, Иван Васильич, у меня же ещё три курса строительного впереди.

В райкоме комсомола было людно, суетно, прохладно. Не успела Машка расположиться за столом у стены, увешанной агитационными плакатами, как от неё стали требовать отчёты, планы – в общем, скучную бумажную обязаловку. Подходили ребята – коллеги по общественной работе. Промчался мимо секретарь, бросил на ходу:

– Читал, читал твои статьи, Мария! Молодец! Помнишь, за вашим отрядом концерт?

В стройотрядовском зональном штабе звучали другие слова: кирпич, кровля, выработка, план. Главный инженер зазвал Машку в кабинет, строго спросил о выполнении работ, сроках окончания и прочих важных делах. Машка, робея, рапортовала.

– А это тебе, – голос шефа опустился на полтона ниже. – Я вечерком планировал подъехать…

На сукно стола перед Машкиным носом легли коробка шоколадных конфет «Мишка на Севере» и томик Агаты Кристи. Вещи жутко дефицитные и желанные. Машка вздохнула, мысленно облизываясь, но попятилась к двери:
– Не стоит, жене отдайте. Кстати, как поживает сынок? Ему когда полгода стукнет?

Шеф скривился, а она выскользнула в приёмную. Щёки горели. Зато дело сделано, можно возвращаться домой.

Она удивилась закатному солнцу над пшеничным морем – день пролетел! Поняла, что устала и жутко голодна. На ужин опоздала, и ждут её холодные макароны в отрядной столовке. Но чай обязательно будет горячий и сладкий, много чая из пачки со слоном.

Вернулись в сумерках. Уютная одноэтажная старая школа, в которой они жили, за лето стала родной. В столовой мыли посуду. Кто-то плескался в душевой кабинке. Всё как всегда, но что-то не так. Голос. Машка услышала приятный, даже красивый голос. Кто это тут вопрошает, «о чём поёт ночная птица»? Ошиблась она двором, что ли?

Нет, свой двор, с костром посредине. Огонь танцевал в сумерках, освещая лица девчонок, сидевших вокруг, и незнакомую физиономию гитариста. О боже, нельзя быть таким рыжим! Он поднял глаза, и Машка поняла, что пропала. Их взгляды встретились, и Машка осознала, что не в силах их разъединить. Покорно опустилась на лавочку и стала слушать. Машка понимала, что теперь незнакомец поёт, не останавливаясь, песню за песней, только для неё одной. Это почувствовали и окружающие и потихоньку разошлись. У костра остались двое.

Резкий звук заглушил песню. Били поварёшкой о висящую шпалу. Одиннадцать. Отбой. Пора угомонять бойцов-девчонок – завтра на работу. Машка поднялась, побрела к дому. Завершение дня. И – начало?

Дома она накинула халатик, но джинсы не сняла. Подружки хихикнули:

– Комиссар ложиться не собирается?

Оставшись одна, подошла к умывальнику у окна. Почему-то вздохнула с сожалением. А чего ожидала? Подняла глаза. В окне маячила рыжая шевелюра. Взгляд смеялся, звал. Сбросить халатик, оставшись в джинсах, заняло долю секунды.

Они бродили по полям, залитым загадочным лунным светом, держались за руки и говорили. Оказалось, им так много нужно сказать друг другу. То, что происходило между ними, было страшно значительным и важным. Потом уставшие, опустошённые, они присели на краю оврага. В момент их первого поцелуя взошло солнце. Они прощались и не могли проститься до тех пор, пока не раздался сигнал подъёма.

Мария Васильевна сидела у себя в кабинете, просматривая прессу. Взгляд остановился на знакомой фамилии. Назначение на высокий пост. Вот и фотография. Неприлично быть таким рыжим! Глаза в окружении морщинок смотрели задорно и весело.

Сколько же лет прошло? Двадцать? Тридцать! Жаль, что тогда так ничего и не вышло. Она сидела с потухшей сигаретой над остывающим кофе. В голове снова и снова звучали строчки: «Вся жизнь впереди, надейся и жди!»