В ту летнюю сессию было жарко во всех смыслах слова. Мы с однокурсником Андреем спасались от жары на его подмосковной даче, готовясь к непростому экзамену по немецкому. Домик был разделён на две половины, в одной обитали мы, а в другой проживала Андрюхина бабушка, привезённая мамой Андрея из смоленской глухомани. Ветхая маленькая старушечка, круглая как колобок.

Баба Катя после гибели мужа на фронте прокуковала свой век бобылихой. Всю жизнь работала скотницей в своей деревне, где сейчас и жителей-то почти не осталось. Вот родня её и доставила поближе, для присмотра.

– Слушай, а что такое «швайнехунд»? – спросил я друга, больше меня поднаторевшего в немецком. – Вроде «свинопёс». Чушь какая-то!

– Это ругательство, очень грубое, – просветил меня сокурсник. – Типа не просто свинья, а последняя сволочь. Полное отребье, отродье.

– Надо же, – присвистнул я, пробуя произнести словечко с правильным произношением: – Шва-а-айне-ху-у-унд!

Тут в дверях показалась баба Катя и уставилась на меня:

– А ты откуда знаешь «швайнехунд»?

– Так ведь мы к экзамену готовимся, немецкий вот учим.

– Точь-в-точь как в нашей деревне гауптман ругался, – вздохнула баба Катя. – Он всех русских так называл, подлюка…

И бабушка Андрея пустилась в воспоминания, а мы сделали внеплановый перерыв.

Деревня бабы Кати небольшая – три десятка дворов, и поначалу немцы там почти не появлялись. Назначили старосту, забрали всех кур и остатки скотины, приезжали изредка. Однако когда в районе начали активно действовать партизаны, в деревне бабы Кати расквартировался целый отряд фрицев.

– Одно время мы партизан боялись даже больше, чем немцев, – рассказывала баба Катя. – В первые месяцы войны в лесах орудовали шайки случайных людей, которые никому не подчинялись. Было среди них немало дезертиров и всяких отщепенцев. Ходили по деревням, грабили. А вот когда центр организовал партизанское движение, лесные мстители превратились в серьёзную силу. Вот тогда и нагрянули к нам немцы.

Выгнали всех жителей со дворов, сами заняли избы. А мы ютились кто в хлеву, кто в погребе. В лес боялись ходить – немцы подозревали всех деревенских в связях с подпольем и могли расстрелять, если им показалось, что от тебя пахнет лесным костерком. В соседнем районе немцы сожгли четыре деревни за помощь партизанам. А как без леса прожить, когда есть нечего? И хочется и колется – всё равно бегали утайкой. Леса у нас глухие, болотистые. На клюкве и грибах все военные годы продержались.

Жила одно время в нашей деревне старая знахарка Федотиха. Домик её стоял на самом краю, отдельно от всех. Каково настоящее имя Федотихи, никто не помнил. А прозвали знахарку по мужу Федоту, который был кривой и умер ещё в германскую. Старухи поговаривали, что Федотиха когда-то поймала мужа с чужой жёнкой и так осерчала, что навела на него порчу. Вот и стал Федот кривым.

Все деревенские считали, что Федотиха знается с нечистой силой, хотя на ведьму она была совсем не похожа. Нос картошкой, и лицо такое гладкое, почти без морщинок, – и не скажешь, что перед тобой древняя бабка. Вот только глаза у Федотихи были ледяные – едкие, колючие. Взглянет, а у тебя душа в пятки ушла. Но пакости людям знахарка никогда не делала.

С годами Федотиха поселилась в лесу, поближе к своим травам, появлялась в деревне редко. Но наши бабы к Федотихе всё равно бегали – кому отвар надобен или скотину заговорить, а кому – мужа от пьянки. Федотиха им не отказывала, вот только пришлых не любила, так что к ней из других сёл почти никто и не хаживал.

Вековала Федотиха в лесной землянке, выстроенной на остатках полуразрушенного лабаза. Я бывала у неё раза два или три, там вокруг такие топи, что чужому человеку вовек не пройти. Брала у знахарки снадобье для коров. Жила Федотиха с чёрным котом – прямо как настоящая Баба-яга. И котище такой жуткий, глаза жёлтые, огромные. Уставится на тебя и смотрит немигающим взглядом, словно это не кот, а человек.

Я не понимала, как Федотиха выживает в лесу. Помню, потолок в её землянке был таким низеньким, что мне, молодой девке, приходилось сгибаться в три погибели. А Федотихе нипочём, она и так сгорбленная. Свечки и керосинку никогда не жгла, употребляла только лучину. У неё была лишь одна свечка-огарочек, перед иконкой, над порогом.

В деревне поговаривали, что Федотиха выхаживала раненых партизан и даже кого-то прятала в своей избушке на курьих ножках. Но какая-то гадина донесла немцам: мол, живёт у нас в лесу интересная старушка с приветом, дружит с партизанами, лечит подпольщиков.

Гауптман тут же вызвал старосту.

– Найди, кто знать к ней тарока, – распорядился он. – Я дам тебе люди, пусть проводник привести. А потом доставить бабушку в этот изба.

– Да где же я их найду, господин офицер? – стал выкручиваться староста. – К ней и ходила-то пара старушек, да и те давно померли. А там болота непролазные, страшно ходить.

– Не найти проводника – сам в лес пойти, – процедил немец. – Не привести бабку – повесить тебя на этом крыльце!

– Не успел он закончить, – рассказывал нам потом староста, – в избу заходит Федотиха собственной персоной! Сгорбленная вся, с клюкой. Я и обомлел. Гауптман как заорёт на своих, мол, кто впустил, кликнул часовых. А те смотрят друг на друга, как бараны, ничего не понимают. Сказали, что никто не входил, никого не видели. Я едва успел ему сообщить, что вот, бабушка сама пришла.

Федотиха глянула на гауптмана и говорит:

– У тебя, господин, есть жена и двое детей, мальчик и девочка, одному пять, другой семь лет. Четыре года назад тебе сделали операцию на почках, но неудачно. Ты ездил на воды лечиться. Вот тебе лекарство, – и протягивает какую-то склянку.
Немец слушает её с вытаращенными глазами.

– Партизан я видела, лечила раненых, – призналась Федотиха. – А как не лечить? Ведь они люди отчаянные, всякое могут сделать. Но это было давно, сейчас в лесу никого нет. Вокруг гиблые трясины, человеку туда вход заборонен. Так что не води туда своих солдат, иначе и партизан не найдёшь, и своих людей погубишь. Тебе скоро будет отпуск, но ты не езди – иначе переведут тебя на другое место, там и сгинешь.

– Откуда ты всё знать? – удивился офицер. А потом добавил: – Ты вылечить меня?

– Смогу, но только если будешь меня слушать, – ответила Федотиха. – Пей отвар, только деревню не жги.

– Карашо, бабка, – кивнул гауптман. – Я сохраню твоя жизнь, а ты лечить меня. Но не отпустить тебя. Сейчас уже спать. Завтра ещё говорить с тобой про партизанен.

И приказал запереть Федотиху в сарае, приставил к ней часовых. Но расщедрился – велел выдать знахарке кринку молока и краюху хлеба. А мы думаем: ну всё, пропала ты, сердечная! Зря ты пришла, лучше бы схоронилась где-нибудь на болоте. Теперь этот упырь ни за что тебя не отпустит. Да ещё, чего доброго, в комендатуру повезут, сдадут гестапо.

Наутро офицер кликнул какого-то фельдфебеля, приказывает привести Федотиху на допрос. Тот убежал, возвращается бледный как мел. Говорит, зашли в сарай, а там никого, только чёрный кот. Мяукнул, да и выскочил прочь.

Как же гауптман орал на фельдфебеля! Немцы обыскали весь сарай, ощупали каждый сантиметр, но никого не нашли.

Гауптман решил, что Федотиху прячет кто-нибудь из местных, велел прошерстить каждый двор, каждый погреб и хлев. Грозился, что будет расстреливать людей, пока ему не выдадут бабушку. Всюду облазили, но Федотихи и след простыл. Тогда всех людей выгнали на улицу, человек двадцать пять – баб, несколько стариков да детей. Все ревут, ждут своей участи. Готовы уже и в лес идти, показать путь к избушке Федотихи. Но тут прибыла чёрная машина, оттуда выскочил какой-то офицер, отвёл в сторону разъярённого гауптмана, и скоро немцам стало не до нас. Они принялись куда-то спешно собираться. Вскоре появились грузовики, туда забрались солдаты и уехали.

Потом мы узнали, что партизаны недалеко от соседнего села перехватили немецкий обоз с горючим и боеприпасами, перебили много фрицев. Гауптмана с его ротой отправили на карательную операцию, и мы больше его не видели.

Спустя время немцы вернулись в деревню, но уже другие, эсэсовцы. Вот это были настоящие звери! К тому времени половину людей угнали в Германию, других заставляли рыть окопы где-то в полях. Мою соседку, тётку Прасковью с дочерью, эсэсовцы расстреляли. Тоже допытывались, где скрываются партизаны, но о Федотихе уже никто из них не вспоминал.

Как-то раз они отправили в лес зондеркоманду, она так и не вернулась. Нас оставалось человек десять, мы очень боялись, что немцы в отместку подпалят деревню. Но обошлось. Потом немцы ушли, наши войска погнали их далеко.

Федотиха же исчезла, как сквозь землю провалилась, в деревню больше не приходила. Мы гадали, что же с ней произошло, неужели её всё-таки нашли немцы? Или же она тихонько доживает век на болоте, обидевшись на деревенских за то, что сдали её фашистам? Поначалу бабы даже боялись ходить к ней в лес – думали, Федотиха накажет, сделает кривыми или наложит порчу. Лишь одна деревенская женщина, которая раньше постоянно ходила к Федотихе, добралась до её землянки, но ничего не обнаружила. Никаких признаков жилья, ни брёвен, ни тропки – только холмики, кочки да болотная вода. Словно тут и не жил никто.

Ходили разные слухи. Кто-то судачил, что Федотиху забрал наш особый отдел за сотрудничество с оккупантами, другие верили, что бабушка всё-таки угодила в гестапо. Одна баба рассказывала, будто видела мельком Федотиху на рынке в райцентре, но, наверное, просто обозналась. Да и не выезжала никуда знахарка.

Может, она действительно обиделась на деревенских и ушла в другую лесную глушь, а может, переселилась в какое-нибудь далёкое сельцо? Или поняла, что век её кончился, и знахарский, и человеческий, в лесу ей больше не протянуть. Как бы то ни было, я уверена, что именно Федотиха спасла нашу деревню.