Рыбы подводные и птицы небесные, пребывая в самом низу и на самом верху нашей земной обители, так непреодолимо далеки и чужды друг другу, что ничего общего у них быть не может. И тем не менее двух друзей, живших в четырёхкомнатной коммунальной квартире, звали, сокращённо от их фамилий, одного Ершом, другого Воробьём.

Кроме них здесь ещё помещалась старушка пенсионерка и разведённая жена Тамара с пятилетним сыном. Когда деньги у приятелей заканчивались, они занимали у соседей. Старушка выручала, особенно после получения пенсии, Тамара тоже иногда выручала, но чаще отказывала, говоря Ершу: «Давай, плыви отсюда, шевели плавниками», – а Воробью: «Лети подальше, пока из хвоста все перья не выщипала».

Работали друзья грузчиками. Воробьёв в супермаркете, а Ершов – в небольшом продуктовом магазине, где было всего семь работников и где его, несмотря на маленький ершиный рост, уважительно называли Павлом Ивановичем. А кассирша Татьяна говорила ему:
– Вы, Павел Иванович, совсем не похожи на ерша, как вас приятель кличет. Даже само слово «ёрш» колючее. Ёрш весь в иголках, а вы человек тихий, добрый, покладистый, таких женщины любят.

И, когда деньги снова заканчивались, ему давали в долг под запись продукты и даже бутылку водки. Распивая эту бутылку вечером, Воробьёв жаловался приятелю:

– В супермаркете в долг не попросишь, скорее с работы попрут, подумают: раз просит, значит, и украсть может. Надо работу менять.

– И не только работу, но и саму жизнь, а то уже тоска заела, – уныло вторил ему Ершов.

– Может, свою банду организуем и воровать начнём?

– Воровать не буду, тюрьмы боюсь. У меня есть родной дядя, он главным бухгалтером работал, всё говорил мне, школьнику: «Ты, племянник, свои химии-физики забудь, а вникай в финансы, может, со временем моё место займёшь». А потом дядю посадили за растрату на пять лет.

По какой-то прихоти природы люди невысокого роста, если это только не начальство, чаще других попадают в нелепые истории. Одна такая произошла с Ершовым прошлым летом.

Он проходил мимо здания полиции и встретил служившего здесь одноклассника Серёгу, с которым они в школе сидели за одной партой. Серёга был уже в капитанском звании. Не видевшиеся больше десятка лет одноклассники сначала обнялись и играючи стали биться на кулачках, а потом заборолись, крепко обхватив друг друга.

Эту картину заметили выходившие из дверей отдела два сержанта. И, заметив, что на их капитана напали, ни слова не говоря заломили Ершову руки и в скрюченном положении потащили вверх по лестнице в кутузку.

Серёга, гад, наблюдая за происходящим, засмеялся и отправился следом выручать школьного друга. Но дорогой встретил одного сослуживца, которому требовался его совет, второго, который дал совет ему самому, поговорил с остановившей его свидетельницей по делу и в здание полиции заявился только минут через двадцать.

Все эти двадцать минут Ершов провёл в страхе и изумлении, за что его задержали. Изумление усиливало и то, что в кутузке он увидел соседа Воробьёва, сидевшего на скамье рядом с каким-то мужиком с синевшими на руках наколками. И хотя приятель был тоже невысокого воробьиного роста, попал он сюда не по нелепости, а за кражу из своего супермаркета бутылки коньяка и колбасной нарезки.

– Нет чтобы просто уволить, так они ещё и полицию вызвали, – возмущался он. – А тебя, Ёрш, за что? Сержанты говорили, что ты подрался с каким-то полицейским капитаном.

– Это уже серьёзно, – вдруг ожил мужик с наколками и качнул ногой. – За нападение на полицейского при исполнении тюремный срок обеспечен.

– А мне что светит, батя? – поинтересовался Воробьёв.

– Ничего, сумма кражи слишком мала. Обяжут заплатить штраф и отпустят.

Тут и появился одноклассник, снова засмеялся, и вскоре друзья Ершов и Воробьёв вышли на волю.

После возвращения из кутузки Ершов затосковал по-настоящему. Но Воробьёв, ходивший долгое время без работы, ещё бодрился, и причина тому была, что он сумел устроиться в бригаду грузчиков, перевозивших мебель.

Ершов поздравил друга. Но время шло, ничего не менялось, и он чувствовал, как всё глубже погружается в пучину уныния и неприкаянности. Не помогла даже женитьба на кассирше Татьяне. Когда он привёл её в свою комнату, стало ещё хуже. Старушка-соседка, правда, обрадовалась новой жиличке, зато разведённая Тамара её невзлюбила, потому что даже на большой кухне двум молодым хозяйкам не поместиться. И когда Татьяна готовила обед, бойкая на слово соседка подгоняла её: «Ты чего копаешься, шевели плавниками, Ершиха!»

Татьяна обижалась. К тому же странно вёл себя и муж. Женщины любят не только добрых и покладистых, но ещё весёлых и бодрых, а муж пребывал в постоянной печали и невнимании к молодой жене.

А тут и Воробьёв, наблюдавший за молодожёнами, не выдержал и, чтобы не отставать от друга, тоже затосковал. С работы приходил усталый, и вскоре ему стало казаться, что от переноски непомерных тяжестей он сутулится всё больше и больше, а руки делаются всё длинней и длинней, и несмотря на утверждение, что труд сделал из обезьяны человека, с ним происходило обратное, и уже недалёк тот час, когда он опустится на четыре конечности.

Выручила Ершова жена. Чуткое сердце подсказало ей причину уныния и недовольства.

– Паша, – спросила она однажды, – а ты в детстве кем хотел стать?

– Ну, боксёром, – удивился муж.

– Боксёр – это не то, это не для тебя. А ещё кем?

– Проводником в поезде.

– Почему?

– Хотелось по миру поездить, ведь интересно, люди вокруг, дорога, новые места.

Татьяна согласно кивнула.

– Отлично, будешь теперь проводником, мечты должны сбываться, – заявила она и вскоре решительно занялась делом.

У неё самой были денежные накопления, они продали комнату в коммуналке, купили небольшую квартирку в старом доме на окраине Москвы, и Ершов устроился работать на железную дорогу.

Работал он хорошо, пассажиры хвалили своего проводника, фотография Ершова несменяемо висела на Доске почёта управления, и ему стали доверять дальние многодневные маршруты.

Эту историю рассказал мне сам Павел Иванович Ершов, проводник поезда Владивосток – Москва, на котором я по Транссибирской магистрали возвращался домой. Не знаю, почему он выбрал меня, может, увидел близкую душу.

– А что стало с Воробьёвым, где он сейчас? – спросил я.

– Как где, он проводник соседнего вагона. Мы теперь на пару ездим.

– И нравится ездить?

– А как же. Вроде всё знаю, но гляжу, и не наглядеться, никак не насытиться.

Ах, дорога, дорога, подумал я, нет тебе ни конца, ни краю. В тебе надежда и разлука, ты манишь, ты волнуешь и даришь неизведанное. При виде тебя сердце сладко замирает, а грудь дышит глубоко и взволнованно.

В первое время я смотрел в окно отрешённо, потом и этот перестук колёс, и эти величаво проплывающие леса, реки, горы, ставшие вдруг родными и близкими, словно ты всегда знал о них, – всё вместе слилось в дивную музыку, зазвучавшую в душе, и она не смолкала до последней остановки, перебитая шумом и суетой московских вокзалов. Она осталась во мне и поныне звучит, как только я вспоминаю о дороге.

И я понял, почему Ершов стал счастливым человеком.