В ту промозглую осеннюю субботу знакомый иеромонах, отец эконом небольшого монастыря, затерянного на границе двух центральных областей, ждал нас с приятелем на свои именины.

Честно говоря, ехать в такую глушь совершенно не хотелось. Над головой сгустилась свинцовая ноябрьская хмарь, а по пути к обители наверняка под ногами чавкающая грязь и грунтовка, и колдобины никто не ровнял со времён царя Гороха. Не лучшее время для визитов в маленький сельский монастырь.

Отец эконом – человек весьма известный в определённых кругах, поэтому на именины ждали разношёрстную публику. Должны были прибыть духовные чада батюшки, включая весьма высоких гостей, бизнесменов и благотворителей монастыря, их компанию предполагалось разбавить художниками, писателями и просто хорошими православными пьяницами. Я терялся, гадая, к какой категории нас с Ильёй можно отнести.

– Может, не стоит ехать? – сомневался я, разговаривая с другом накануне по телефону. – Всё-таки суббота, вечер, а на следующее утро – литургия. Ты подумал, какими мы явимся на службу?

– Ничего не знаю, благословение получено! – отрезал Илья. – Ты же сам помнишь: благословение у отца Н. – как приказ в армии, его не обсуждают, его исполняют. К тому же мы как раз успеваем на всенощную, так что с благочестием будет всё в порядке.

– Всё равно как-то неправильно, – продолжал я колебаться. – Служба, а все мысли, получается, будут о столе…

– Ты что, хочешь расстроить отца Н.? – зловеще усмехнулся друг.

– Конечно, нет!

– Тогда встретимся на всенощной.

За свою жизнь я выстоял немало всенощных, и глагол «выстоять» нужно понимать и в буквальном, и в переносном смысле. Когда-то давно всенощные продолжались всю ночь, отсюда их название. Да и нынешняя всенощная длится довольно долго, иногда около четырёх часов, то есть примерно вдвое дольше обычной литургии. Стоять на вечерней службе тяжеловато, к тому же не все её тонкости понятны даже верующим. До сих пор многие путают полиелей, когда священник крестообразно помазывает священным маслом чело верующих, с таинствами елеосвящения и даже миропомазания.

Да и что греха таить, вечерние службы до сих пор в нашем сознании считаются второстепенными, на них мало кто ходит. Конечно, в будние дни, когда люди после работы спешат домой, бывать на всенощной проблематично, ведь она начинается в 16 или 17 часов. Во многих московских храмах всенощные теперь для большего удобства верующих начинаются с шести вечера, но даже в этом случае не все успевают попасть.

Хотя тем, кто причащается, положено накануне приходить на всенощную. И дело не только в благочестивом обычае – всенощная и литургия, по сути, две части одной общей службы, разрывать которую причастнику нельзя. А сама всенощная состоит из вечерни и утрени, они также соединены. Вот такая запутанная история.

Мы стояли на службе, народу собралось совсем немного. Пара женщин, прислуживающих в храме, какой-то случайный паломник, пятеро то ли работяг, то ли забулдыжек. Интересно, что они здесь забыли?

Всеми силами я старался сосредоточиться на молитве, но плохо получалось, мысли постоянно уносили меня прочь, то к столу отца Н., вокруг которого уже хлопотали хозяйки, то к житейским делам. Нет, всё-таки не стоит смешивать застолье с всенощной. Но потом внутри меня начало что-то происходить.

Вот началось Шестопсалмие – одна из самых таинственных и строгих частей православного богослужения. На середину храма вышел седовласый чтец и начал читать шесть псалмов. В этот момент выключается свет в храме, гасятся все свечи, воцаряется мрак, чтобы ничто не отвлекало верующих от максимально сосредоточенной молитвы.

Эти минуты требуют такого внимания, что нельзя не только передвигаться по храму или ставить свечи, но даже креститься и совершать поклоны. Стоит глубочайшая тишина, напряжение верующих максимальное. Шестопсалмие символизирует Страшный суд, каждая душа плачет и кается Господу строками псалмов. И лишь к концу чтения человек вновь примиряется с Господом, свечи возжигают вновь.

И всё же я нет-нет, но ненароком наблюдал за сизыми мужиками. Во время Шестопсалмия они стояли, понуро склонив головы. Может быть, кто-то выстаивал долгую службу ради приглашения в трапезную, но меня не покидало ощущение, что они очень нужны прямо здесь и сейчас. Потому что литургия, как ни крути, это всегда немного великосветский приём, когда все смотрят на всех, но часто не замечают друг друга. А сейчас эти люди в храме – главные.

Среди «забулдыг» была тётка в трениках, обёрнутых в импровизированную ткань, имитирующую юбку. Я поначалу принял эту даму за типичную алкоголичку, но во время полиелея она мельком взглянула на меня, и я понял, что ошибался. Тонкие черты лица ещё хранили следы былой красоты, усталые, совсем не пропитые синие глаза. Такое чувство, будто женщина прошла через ад, он её опалил, но не сломал. Рядом заросший двухнедельной щетиной мужик в камуфляжной куртке. Чуть поодаль стоял ещё один мужичок с характерным свекольным румянцем на лице, тут всё понятно.

– Слушай, отец Н. просит меня помочь с шашлыками, – заторопился Илья после полиелея. – Хочешь, пойдём со мной. Или постоишь до конца?

– Постою.

Хоть я и не причащался на следующий день, по привычке решил достоять всенощную. Храм опустел – многие верующие спешат покидать службу сразу после полиелея, хотя богослужение ещё длится 40–45 минут. «Забулдыги» ушли вслед за Ильёй, со мной осталась лишь пожилая женщина, видимо, свечница. Но она тоже не достояла до конца. И вот тогда меня накрыло.

Ощущение, когда ты остался единственным мирянином на службе, не сравнить ни с чем, это необходимо испытать лично. Хотя ничего революционного в душе не происходило – молитва по-прежнему не шла. Но теперь и я, никудышный богомолец, поневоле стал крохотным атлантом, который чуть-чуть, но тоже держит небо. Ведь самое страшное – когда служба идёт в пустом храме.

В голову лезли всякие дурацкие мысли, почему-то вспомнился Пьер Безухов: «И всё это моё, и всё это во мне, и всё это я!» – и мне с трудом удавалось отогнать это глупое мальчишеское тщеславие. В общем, не получилась всенощная. Отбыл на службе, но толком не молился. Миссия провалена.

Я вышел из храма и поспешил к застолью, которое проходило на скотном дворе, за оградой обители. По пути ко мне подошёл один из молившихся, «свекольный» мужичок.

– Брат, не выручишь? Хотя бы рублей пятьдесят. Очень надо.

– На, – я протянул страдальцу купюру, и зачем-то уточнил: – На пожарные мероприятия в душе?

– Ага, – звонко засмеялся мужичок. – Ну вот не могу, извини. Зато честно!

– Да на здоровье!

Я чихнул.

– Будь здоров, Иван Петров! – хохотнул дядька. – Смотри, не разболейся. Хотя нам даже самая поганая хворь и та в радость! Будем радоваться! Щас в «Пятёрочке» возьму всё что нужно, и шоколадку Оленьке, и пойдём радоваться. Даже помирать будем с радостью! Спасибо тебе. Ну, бывай!

Я проводил взглядом неунывающего оптимиста, и почему-то стало так тепло на душе, будто это не я, а он меня спас в тот вечер.

За столом звучали здравицы, отец Н. благосклонно щурился, а я всё думал о невзрачных людях, с кем вместе имел честь отстоять всенощную. И вдруг заметил на кухне ту самую женщину с пронзительным взглядом. Ей помогал мужик в камуфляже – похоже, они были парой.

– Батюшка, а кто это? – спросил я именинника. – Местные «страждущие»?

– Нет, бывшие фермеры, – ответил отец эконом. – Игорь и Наталья. У них было огромное хозяйство стоимостью под сто миллионов, но потом разорились. Приехали сюда. Трудились раньше за еду, а теперь я им немного денежкой помогаю.

– Неужели не пробовали снова встать на ноги?

– А почему ты думаешь, что они не встают на ноги? – уставился на меня иеромонах. – Они здесь смиряются, это главное, только это и на пользу человеческой душе. А если даст Бог, потом и всё остальное приложится.

– А тот мужик с багровым лицом?

– Ой, этого я случайно нашёл, – засмеялся отец Н. – Генка-философ.

– Почему философ?

– Да потому что я сам у него иногда учусь, – батюшка снова прищурился. – Помню, встречал приятеля на Ярославском вокзале лет пятнадцать назад, он возвращался из Сибири. Вокруг голуби, воробьи. И вдруг чайка закричала над головой, потом упала вниз и вступила в схватку с воронами. А чаек тогда было ещё не так много, как теперь. Я подумал: странно, откуда она взялась. Но вороны стали одолевать чайку. И тут какой-то алкаш кинулся и отогнал ворон. Потом ко мне подошёл, стрельнул денег. Спрашиваю его: чего разогнал птиц-то? А он отвечает: «Она ради детей прилетела, а эти тут просто так». Так с Генкой и познакомились. Знаешь, с тех пор я о чайках иначе думать не могу, – отец эконом снова рассмеялся. – Они тут все ради детей!

Я посмотрел: Игорь с Натальей, закончив кухонные хлопоты, скромно присели в конце стола.

– А ещё Генка меня, монаха, немножко научил богословию, – продолжил отец Н. – Когда я его сюда пригласил, он чаще всех ходил на вечерние службы. Спрашиваю его: что, мол, нравятся? А он отвечает: «Батюшка, мне кто-то однажды сказал, что дорога в ад полна народу и похожа на людской поток, что течёт из церкви после воскресной литургии. А дорога в рай – как прихожане на вечерней службе в будний день: раз, два и обчёлся. Вот я и боюсь, хожу теперь на всенощные.

– Да уж, действительно философ, – улыбнулся я и тут же вспомнил апостола Павла – «Всегда радуйтесь».

– Вот-вот, точно! В этом весь Генка.

– Хотя, батюшка, не получилась у меня всенощная, – признался я имениннику. – Совсем не получилась.

– Так не бывает, – покачал головой отец Н. – Ты ведь до конца достоял?

– Достоял.

– Значит, служба тебя догонит. Обязательно придёт утешение, но позже.

И он оказался прав. Ещё не закончилось застолье, а мне казалось, что я всё ещё стою на всенощной, слушаю слово Божие с самыми важными сейчас людьми.

Служба меня догнала.