Коммунальная квартира похожа на ад. «Оставь надежду, всяк сюда входящий!» – написано на её дверях. На самом деле так оно и есть.

Все обитатели коммуналок с нежностью вспоминают доброго дедушку Хрущёва, который решился на подвиг и принялся расселять коммуналки. Увы, все расселить он не успел. В начале девяностых доброе хрущёвское дело попытались продолжить только что народившиеся риелторы. Жильцам перенаселённых, густо засиженных тараканами коммуналок со столичных бульваров и Тверской предложили переехать в Измайлово и Кузьминки, но зато на собственные отдельные метры. А в освободившиеся пространства вселялись нувориши. Все были счастливы.

Но и у риелторов не всё получилось. Коммуналки живы и до сих пор существуют.

Питерские коммуналки на Невском, где потолок скрывается в облаках, а со всех сторон глядят облупившиеся купидоны, воспеты в советской классике. Московским коммуналкам, где потолки пониже, а купидонов нет вовсе, повезло меньше. Разве что Михаил Козаков вспомнил добрым словом. И то, когда старый дом на Покровских Воротах уже сносили. А ведь московские коммуналки полны историй, которые неизбежно рождаются при столкновении на одном пятачке разных человеческих судеб и характеров.

Наши коммуналки на Шаболовке всегда были населены скромными рабочими семьями людей, служивших на советских заводах. Шесть комнатушек, большая кухня с разнокалиберной мебелью, колонка для горячей воды – и никакой имперской роскоши. Сейчас здесь, правда, уже не живут рабочие. Да и заводов поблизости нет. Сюда заселяются люди с окраин огромной страны, недостаточно богатые для покупки отдельного жилья. Добродетельные пенсионеры из Мурома, важная дама из Сочи – и я, приехавшая в Москву, чтобы сделать карьеру столичного журналиста.

Среди нас есть даже один коренной москвич – дядя Саша, скандальный алкоголик с дурным характером. По счастью, пару лет назад в его жизнь вошла большая любовь в лице бабёнки из Южного Бутова. Теперь он живёт у неё. Но раз в три месяца дядя Саша уходит в глухой запой, и пассия отправляет буйного возлюбленного по месту прописки, то есть к нам.

Здесь дядя Саша безумствует от души. Основательно нагрузившись с раннего утра, он не без труда добирается до кухни и там громогласно повествует о горькой судьбе своей знатной фамилии – Савушкиных. Вот, к примеру, прапрадед Савушкин, заплетающимся языком рассказывает дядя Саша, основал в Москве текстильную мануфактуру и вплоть до революции горя не знал.

– Ленин проклятый всех разорил! – со слезой объявляет он в конце. – У нас дом был в Лефортове. Свои лошади. Деда моего нянька воспитывала. Он по-французски балакал. А потом что? Всё Ленин снёс. Ни кола ни двора.

Тут дядя Саша садится на пол посреди кухни и заливается слезами.

– Что ж сам-то не в деда пошёл? – замечает ехидная старушка Андревна. – Мы за что тебя жалеть должны? Ты глянь, допился до чего. Работу последнюю когда потерял? Лет пять уж как. А мужик-то ещё молодой. Мог бы жениться как человек. А ты…

– А ты меня не стыди! – дядя Саша нетвёрдо встаёт, хватаясь за столы и роняя чьи-то тарелки. – Вы тут все понаехали, последний кусок у коренного москвича отняли. Потому и пью. Ненавижу вас всех!

Тут он идёт в наступление, но спотыкается, падает лицом на табуретку и разбивает нос. Снова слёзы, жалобы, проклятия, и Андревна уводит москвича в его комнатёнку. Там дядя Саша ещё с полчаса бурчит, но, напоенный горячим чаем с мёдом, быстро засыпает.

Так продолжается с неделю. Потом из Южного Бутова приезжает возлюбленная, коренастая, крашенная в яркую рыжину дама в размахайке с люрексом, и увозит окрепшего дядю Сашу исполнять супружеские обязанности. Мы облегчённо вздыхаем, искренне желая ему завязать и зашиться. Зашитый сосед радовал бы нас своим присутствием значительно реже.

После его отъезда в квартире воцаряется тишина. Лишь изредка скандалит Андревна, но так привычно и не страшно, что только сердце радует.

Однажды поздней осенью покой нашей коммуналки был внезапно нарушен. Из Сочи явилась важная дама и строгим голосом с порога объявила:

– Ставлю вас в известность, что свою комнату я теперь буду сдавать.

Мы испуганно притихли.

Через день они явились. Новыми жильцами оказалась пара молодожёнов из-под Пензы. Крепкого ладного парня с простым, но умным лицом звали Лёха. Его молодая супружница звалась Настей. Была она раскоса, черноволоса, пышна телом и улыбалась такой многообещающей улыбкой, что сразу стало понятно – нашей спокойной жизни пришёл конец.

В Москве оба супруга оказались впервые. Лёха сразу устроился работать на автомойке, уходил рано и возвращался поздно. Настя же проводила дни в счастливом безделье. Дома она носила длинную растянутую майку с криво хохочущим Микки Маусом на пышной груди и готовила на кухне почему-то исключительно капусту с салом.

– Я сегодня доллары видела, – докладывала Настя в коридоре, стягивая с ножек модные сапожки на каблуках.

– Лёха в долларах, что ли, получает? – удивлялась я.

– Да ну что вы! В магазин шла, а там обменник. Рядом мужики стояли и доллары считали. Представляете, прямо настоящие, зелёные, целая пачка. Никогда не видела! – Настя широко распахивала свои порочные глаза и хищно облизывалась. – Вот бы нам тоже столько заработать, – мечтательно говорила она и скрывалась за своей дверью.

«Ты бы на работу пошла», – хотелось мне дать барышне ценный совет, но её уже и след простыл.

Спустя неделю днём в гости к Насте начали захаживать какие-то мужики испитого вида. Они старались поскорее проскочить большой коридор, где мы с Андревной встречали их вопросительными взглядами. В пакетах у них что-то призывно позвякивало.

– Вот пьянь, – замечала Андревна, – и девка эта беспутная.

Я была с ней полностью согласна.

С приходом гостей из-за Настиной двери до самого вечера доносились визг и перезвон стаканов. Перед Лёхиным возвращением синюшные мужики, покачиваясь, исчезали, а слегка опухшая Настя бежала готовить ужин. Потом приходил Лёха, которого ждала очередная порция капусты, и дом снова добродетельно затихал. Я запиралась у себя и писала для гламурного журнала статью про близкий Новый год, счастье семейного торжества, ёлки и подарки от Деда Мороза.

Настя же не уставала поражаться московской жизни.

– А я сегодня на эскалаторе первый раз ехала! – сообщала она на следующий день. – Представляете! Вцепилась в этот резиновый, как его… поручень, а он ка-а-ак поехал. Думала, упаду. Но ничего, доехала. Потом ещё вверх и вниз съездила. С ума сойти, как здорово! Мне так понравилось!

Я ласково улыбалась и снова думала: «Тебе бы, дуре, на работу пойти». Но у Насти своё представление о жизни.

– Меня Лёха со школы обхаживал, – откровенничала она на кухне. – Я сначала не хотела. А потом думаю, чего я теряюсь-то? Поженимся, в Москву уедем. Он меня содержать будет. Как королева заживу. Хотел жениться? Хотел. Ну вот и содержи жену-то!

«Эх, дура ты, дура!» – думала я.

Ещё через неделю у нас с Андревной стали исчезать предметы. Я не могла отыскать пушистые тапочки из «Икеи», Андревна жаловалась, что куда-то засунула вышитую накидушку с тумбочки. «Склероз», – решили мы хором и продолжили жить дальше.

Примерно через месяц Лёха по вечерам начал на Настю орать. Из-за двери доносился его мальчишеский баритон:

– Ты бы хоть продавщицей устроилась! Ты что, не видишь, тут не деревня, дорого всё! Я один не вытяну.

В ответ Настя жалостливо пищала что-то невнятное.

– Ты же дома не делаешь ничего, только с брательником своим пьёшь! Я не знаю, что ли? – бушевал Лёха.

– Мяу-мяу-мяу, – оправдывалась Настя.

Дело кончалось тем, что озверевший муж волок рыдающую Настю в коридор, выпихивал на лестницу и захлопывал за ней дверь. Из подъезда доносились оханья и стоны. Совершив этот карающий акт, Лёха садился на пол в прихожей и начинал рыдать.

– Настя твоя – шалава, – сообщала выскочившая на шум Андревна.

– Да знаю я, – сквозь слёзы говорил Лёха. – Я её всю жизнь люблю, с детства. Что мне теперь делать-то?

Уже глубокой ночью Лёха не выдерживал и запускал Настю обратно. Та возвращалась, как побитая собака, заглядывая ему в лицо и размазывая на щеках потёкшую тушь. Но глаза её озорно косили. На следующий день всё повторялось. Синюшные гости, звон бутылок, визг.

Ещё через месяц, сразу после Нового года, когда все разъехались на родину и в гости, Настя с Лёхой тихо исчезли, не заплатив хозяйке. Когда возмущённая дама снова приехала из Сочи и открыла свою комнату, там нашлись мои «икейские» тапочки, накидушка с вышивкой, пустой флакончик из-под духов, старые бусы и что-то ещё по мелочи. Настя всё-таки была хозяйственной и, как сорока, всё тащила в дом.

Где теперь милый бедный Лёха и шалава Настя, я не знаю. Дай им бог здоровья!