Местные девушки на Шри-Ланке удивительно ласковы. Устоять против обворожительных чар просто невозможно. Впрочем, я особо и не старался устоять. Как говорится, «ешь с голоду, а люби смолоду». Однако и со мной однажды произошёл случай, когда я всеми силами пытался отказать одной ланкийке в любви, да не хватило силы воли. Тут уместно вспомнить другую пословицу – «горе мне с вами, чёрными очами».

В те далёкие годы я снимал комнату у приятеля Тоша. Тош жил в роскошном двухэтажном особняке, занимался пошивом модной одежды, имел по всему Коломбо несколько магазинчиков. На первом этаже его дома размещались гараж, склад с рулонами заграничной ткани и готовым товаром, ателье. Располагался здесь и небольшой магазин. Он выходил витриной на улицу, завлекая красочными нарядами туристов из ближайших отелей.

Коллектив швейной мастерской состоял из пятнадцати миловидных девушек. Окна в помещении почему-то отсутствовали, освещалось оно мощными люминесцентными лампами. И хотя под потолком всё время крутились два огромных вентилятора с широкими лопастями, от парной жары они не спасали; труженицы постоянно держали входную дверь распахнутой.

Чтобы попасть в свою комнату на втором этаже, мне всякий раз приходилось миновать эту дверь. Я видел их склонённые над машинками головы с забранными под лёгкие косынки длинными волосами. Только несведущему человеку кажется, будто труд швеи лёгкий. На самом деле он требует от исполнителя внимания и чрезвычайной ответственности. Девушки трудились с великим усердием, не отвлекаясь от работы. Разве только изредка кто-нибудь из них обмолвится коротким словом, и они негромко захихикают, не отрывая пристального взгляда от строчки на изделии.

Я смотрел на них с сочувствием. Тош, зная, что люблю поболтать с симпатичными девушками, перед моим заселением даже специально предупредил, чтобы я не вздумал отвлекать его швей от работы. Я честно соблюдал договорённость, пока не столкнулся лицом к лицу в дверях с одной из мастериц. Она смутилась, быстро отвернула лицо и заскочила в помещение, от волнения захлопнув за собой всегда открытую дверь.

Всё произошло настолько стремительно, что я успел запомнить лишь её выразительные глаза – чёрные, распахнутые в удивлённом испуге, обрамлённые длинными трепетными ресницами. В них было нечто такое, отчего на следующий день мне захотелось вновь увидеть эту девушку. Я заглянул в открытую дверь и жизнерадостно крикнул на плохом сингальском языке:

– Хелло, келло! – что означает в переводе на русский «Привет, девушки!».

Я и не думал, что мой визит так на них подействует. Швеи оживились и, оставив работу, принялись приветливо махать мне руками и вразнобой кричать:

– Хай, Боб! Как дела, Боб?

Так звали меня местные жители – оказывается, швеи об этом знали. Вот вам и тихони. С того дня впредь так и повелось: я заглядывал к ним в комнату и озорно кричал:

– Хелло, келло!

И девушки дружно мне отвечали, лукаво блестя глазами, обнажая в заливистом смехе кипенно-белые влажные зубы:

– Хай, Боб!

Но вот чего я никак не ожидал, так это того, что встреченная в дверях юная сингалка станет оказывать мне знаки внимания.

Когда Тош отсутствовал дома, она даже могла на минутку забежать ко мне в комнату, относя одежду в магазинчик. Это происходило по нескольку раз на дню. Нетрудно было догадаться, что подружки специально пропускали свою очерёдность в её пользу. Смущённо глядя на меня из-под опущенных ресниц, девушка робко протягивала красный банан, скромный кулёчек хорошего чая или целлофановый пакетик приправы. Однажды принесла рулет собственного изготовления, начинённый бананами и шоколадом. Бананы могли расти у них в саду, но на шоколад милая девушка явно потратила личные деньги, которые и так ей даются неимоверным трудом. Влюбилась – решил я.

Ланкийку звали Чандани. Она была маленького роста, с тёмной косой до пояса. Глядя на её миниатюрную стройную фигурку, словно вырезанную искусным резчиком из чёрной кости, я никак не мог отделаться от мысли, что это подросток. Для меня она была живой куколкой с красивыми чертами смуглого лица, с тёмным пушком над пухлыми губами бантиком. Это, очевидно, и останавливало меня от необдуманных поступков. А она всё дальше заходила в своём упорстве.

Я заметил, что Чандани стала часто смазывать своё лицо какими-то таинственными маслами, отчего оно становилось светлее, чем было на самом деле, и блестело как-то неестественно, словно покрытое воском. А от её тёмных бархатистых рук, обнажённых до локтей, и от точёной тонкой шеи исходил умопомрачительный густой запах пряностей. Подозреваю, что она специально использовала местные благовония, действующие как афродизиаки. Но и без этих женских штучек меня неумолимо тянуло к девушке. Я сопротивлялся как мог, чувствуя, что с каждым днём мои силы иссякают.

Одевалась Чандани бедно, впрочем, как и все простые люди на Шри-Ланке. Она всегда носила повседневную одежду: длинную зелёную юбку и обтягивающую её маленькие крепкие груди голубую кофту хетте. В другой одежде она не появлялась.
И как же я однажды удивился, увидев эту девушку в цветастом сари! Она семенящей походкой подошла ко мне, бросая робкий взгляд из-под опущенных ресниц, и протянула сложенную вчетверо хлопчатобумажную ткань. Пока я с удивлением её разворачивал, Чандани убежала. Ткань оказалась готовой расписной рубахой, сшитой её собственными руками. Это был подарок. Милая девчонка, она опять потратилась на меня!

Растроганный до слёз, я пригласил Чандани на другой день в дорогой гипермаркет, где продавался материал всевозможных расцветок для сари. Она долго не хотела ничего выбирать, опасаясь дороговизны, но я настоял, припугнув тем, что верну рубаху. В которой, кстати, щеголял по огромным залам магазина. Но и тогда она выбрала ткань самую дешёвую. Пришлось привлекать девушку-консультанта. И лишь когда я увидел, как загорелись глаза Чандани при виде сияющего, словно свежевыпавший снег, белого материала с золотым орнаментом по краю, догадался, что это самое то. Мы купили. Потом пошли в другой магазин, где я уже по своему вкусу подобрал ей джинсы и топик.

Вечером мы с Чандани отправились на машине Тоша на танцы в диско-клуб «Голубой слон». В подобном увеселительном заведении, где «зажигала» местная и иностранная молодёжь, моя спутница оказалась впервые. Она очень стеснялась, испуганно прижималась ко мне и затравленным взглядом смотрела по сторонам огромными глазищами. Пришлось танцевать с ней медленный танец, хотя подвыпившая молодёжь вокруг бешено прыгала и скакала. Я чувствовал, как под моими руками трепетало её горячее тело.

Несмотря на то что Чандани была ланкийкой и всю свою двадцатилетнюю жизнь провела на Шри-Ланке, из-за безденежья она мало где успела побывать. Мне захотелось показать девушке её страну, которую за годы жизни на благодатном острове сам объездил уже вдоль и поперёк. Мы выезжали на рассвете, когда наступающий день только обозначался светлым ореолом над джунглями, и возвращались уже в темноте, когда дегтярная ночь окутывала всё живое горячим душным покрывалом.

Однажды у неё случился выходной накануне буддийского праздничного дня. То есть девушке предстояло два дня отдыха. Чандани восприняла это обстоятельство как дар свыше, несказанно обрадовалась и даже осмелилась попросить меня свозить её в Канди, где в храме Шри Далада Малигва хранится зуб Будды. Заметно взволнованная, она всю дорогу без умолку болтала, поглядывая на меня блестящими глазами. При этом в её поведении чувствовалось какое-то напряжение.

В Канди мы пробыли весь день. После храма Зуба Будды побывали на Святом озере, а потом долго бродили по узким пыльным улочкам древнего города, основанного царём Викрамабаху III в XIV веке под названием Сенкадагалапура, столице государства Канди. Недолго посидели в скромном ресторанчике и отправились на гору Сигирию, или на Львиную скалу, где в V веке царь Кашьяпа устроил неприступную крепость, а нынче остались лишь развалины некогда могучих стен да разрозненные камни, обросшие лишайником и мхом.

Ночь застала нас в середине пути, она здесь наступает стремительно. Ехать по горному серпантину в кромешной темноте опасно, тем более что всякое освещение, кроме автомобильных фар, отсутствовало. Вести автомобиль я не рискнул, да и Чандани заметно устала.

– Боб, давай остановимся в гостинице, – предложила она жалобным голосом.

Проехав несколько километров, я увидел на возвышенности небольшой придорожный отель. Украшенный к празднику, он маняще мигал гирляндами разноцветных огней. Чандани оживилась, заулыбалась, указывая на него пальцем.
– Ещё никогда не ночевала в отеле, – призналась она.

Желая ещё больше удивить свою спутницу, я заказал ужин в номер. Халдей зажёг три свечи в стеклянных плошках, принёс лёгкие закуски из морепродуктов и бутылку хорошего вина. Мы не спеша пили терпкое бордовое вино маленькими глотками и разговаривали. Потом стояли у распахнутого окна, слушали ночные звуки простиравшихся вокруг мрачных джунглей. И хотя я уже не раз это слышал, сегодня для меня всё было внове, потому что рядом находилась милая девушка. Она стояла, доверчиво прижавшись, положив голову мне на плечо, а ладошкой задумчиво водила по моей оголённой спине. Её горячее дыхание обжигало мне щёку, от чего по коже пробегала мелкая дрожь. Думаю, от неё это не ускользнуло.

В какой-то момент Чандани медленно повернулась ко мне лицом, снизу вверх глядя мне в глаза. Я увидел на фоне выпуклых синеватых белков её пронзительные чёрные зрачки, в которых одновременно таились испуг и желание. Девушка осторожно отпрянула от меня и молча показала пальцами известный каждому человеку жест. Сделав из указательного и большого пальца кольцо, она просунула в него указательный палец другой руки. Это у неё вышло так трогательно, что у меня буквально помутился разум. Я подхватил её на руки и понёс в постель. Последнее, что запомнил, были её слова, тихие, как шелест листьев по весне: «Ай лав ю, Боб».

По возвращении в Коломбо счастливая Чандани пригласила меня в гости. Одноэтажный дом её родителей состоял из небольшого зала, двух крошечных спален и пристройки, в которой размещалась кухня с газовой плитой и баллоном. Но, судя по тому, что на заднем дворе я заметил потухшее кострище и обожжённые кирпичи, еду они в основном готовили на открытом огне. Из обстановки в доме были лишь диван, стол, два комода, несколько пластиковых стульев, две кровати и платяной шкаф в спальне. Зато целую стену занимали картины индуистских богов – Кришны, Ганеша, Шивы… А на самодельном алтаре стояла небольшая гипсовая статуя Будды, выкрашенная бронзовой краской. Горела ароматная палочка, наполняя дом таинственным благоуханием.

Меня встретили родители Чандани – сухощавый, похожий на высушенного щурёнка темнокожий отец с копной чёрных кучерявых волос, одетый в выцветший саронг, и такая же худощавая мать, одетая в простую юбку и кофту. Они робко разместились на диване и всё время улыбались, с откровенным любопытством рассматривая русского гостя. Чандани накрывала на стол. Как я ни уговаривал её родителей сесть с нами, они только отрицательно наклоняли головы. Две младшие сестрёнки тринадцати и девяти лет находились в школе.

Чандани с особой заботой и почтением хлопотала вокруг меня, словно я был её настоящим мужем. А жена из неё действительно вышла бы замечательная – и характером добрая, и исполнительная, и собой необыкновенная красавица. Таких жён ещё поискать. Но жениться я тогда не собирался, тем более на иностранке. Да и занимался я на Шри-Ланке бизнесом не совсем законным, даже, сказал бы, криминальным, того и гляди в тюрьму угодишь. Разве такой муж нужен Чандани?

Деньги у меня водились, и немалые. Расставаясь, я дал ей пятнадцать тысяч долларов – по тем временам очень большая сумма, – чтобы Чандани открыла своё ателье. Кто-то скажет, что откупился от девушки. А я скажу: это была молодость, и молодость необузданная, бесшабашная.

Тош, естественно, обиделся, что по моей вине от него ушла искусная швея, которую он рассчитывал со временем сделать заведующей швейным цехом. Мы поссорились, и я от него съехал.

– Эксплуататор ты, Тош, – сказал я ему напоследок.

А то, что между мной и Чандани произошло той ночью в отеле, для неё, оказывается, было в первый раз.