Даже самая первая исповедь, которая произошла со мной в шестнадцать лет, не запомнилась, как эта. Помню, как готовилась к первому покаянию, как постилась, читала правило, молилась… И почему-то жутко боялась, словно перед приёмом стоматолога. Но вот саму исповедь почему-то не помню.

Это не значит, что потом я ходила на таинство, как на пикник. Хотя недобросовестных исповедей на моём счету тоже предостаточно. Но почему-то помню только ту и сегодня снова вспомнила о ней.

Та исповедь случилась осенью. Я просто почувствовала, что мне пора к батюшке, к аналою. Обычно исповедуюсь одному священнику – так же, как мы обычно ходим к участковому врачу. Хотя по большому счёту Богу всё равно, с помощью какого батюшки вы открываете Ему свои грехи, но хочется всегда попасть непременно к «своему» священнику. Вот и я собралась и поехала. И не просто так поехала, а основательно подготовилась.

Захожу в храм, уточняю, кто из отцов сегодня исповедует. Мне сообщили, кто именно. О нет, только не он, мне это совсем не нужно! Сегодня у аналоя отец Виктор. Эх, надо было заблаговременно позвонить в храм, узнать, кто из священников сегодня принимает, но так уж получается, что все мудры задним умом. А «моего» батюшки, как назло, нет.

Отец Виктор – это горе луковое! И горе заключалось в том, что батюшка косноязычен до ужаса. Читать проповедь для него являлось сущей пыткой. Слова упирались в гортань отца Виктора, словно Жихарка руками и ногами в печь. А если батюшке всё же удавалось их вытолкнуть, они беззвучно падали не в сердца, а куда-то на пол, совершенно не трогая прихожан. Услышав привычный возглас отца Виктора «Братья и сестры, сегодня хочу поговорить…», люди расползались по храму по своим мелким потребностям, как картошка из дырявого мешка.

Бедный отец Виктор пытался зацепить хоть кого-нибудь из верующих. Даже пробовал записывать проповеди, но и предварительно подготовленная бумажка не спасала положение.
Хотя всё же один раз для батюшки настал звёздный час.

– Братья и сестры! – обратился отец Виктор после литургии с очередной проповедью. – Вот мы это… Ходим в храм и исповедуемся. Как бы это… каемся вроде, а потом что? Что, братья и сестры?

Батюшка сделал попытку заинтриговать блуждающую там-сям паству, но рассеянные «овцы» то хлебали святую воду, то втыкали свечи, кто-то царапал записочки, а кто-то шёпотом обсуждал огородные дела. На резонный вопрос пастыря стадо отреагировало совершенно равнодушной тишиной и привычными передвижениями по храму.

Священник горько вздохнул и продолжил:

– А потом мы идём дальше грешить. И как мы рассуждаем? Согрешим – так покаемся, потом снова согрешим. И так всегда. Шутим об этом даже. Мол, так и жить можно: грешить да каяться, грешить да каяться. Так вот, родные мои, братья и сестры… – отец Виктор вновь сглотнул горькие слёзы обиды. – Так вот… это… Господи, дай мне сил! Как говорил Федя Шурику в известном фильме…

Тут все замерли. Перестали жевать, шуршать, шептать. Ссылка на гайдаевскую комедию заинтриговала всех прихожан. Отец Виктор понял: надо ловить момент.

– Как говорил Федя Шурику, родные мои возлюбленные во Христе, это не наш метод!

Бабушки захихикали, начали лукаво переглядываться. Скучковались поблизости от проповедника. Герой незабвенной советской комедии ненадолго спас оратора. Да, и такое бывало.

И вот теперь я должна исповедоваться этому Цицерону. Чему он может меня научить? Какой совет способен дать? Вон, священники в телевизоре говорят, как масло льют, задавая планку таким пастырям, как отец Виктор. Исповедь – это ведь не только отпущение грехов, а назидание, мудрый совет, обличение меня, грешницы. Но раз уж приехала, к тому же подготовилась… Ладно!

Подошла моя очередь. Мы сели на лавочку, молчали минут пять. Ну, надо уже говорить. Я и начала. Начала! Выдавала причины и следствия своих поступков и мыслей, тайных и явных желаний. Задавала себе вопросы и сама же на них отвечала, анализировала. Цитировала Евангелие и богословов, обличала себя в тайной гордыне, потенциальных воровстве и убийстве и, наконец, минут через двадцать выдохлась.

За всё это время отец Виктор не вымолвил ни слова. Он сидел и печально смотрел перед собой. Тишина длилась минут пять, потом десять, двадцать… Кто-то из прихожанок попытался осторожно заглянуть к нам. Я уже слышала многозначительный шёпот извечной «церковной полиции» – бабушек.

– Батюшка, у меня всё, – шепнула я священнику.

Отец Виктор взглянул на меня. Солнце играло и путалось в его волосах и неказистой бородке.

– Скажите, – спросил батюшка как-то неуверенно. – Вы на радио не пробовали работать?

Что это, укор? Намёк на то, что я тут больно умом блистаю? Сейчас по всем законам жанра священник преподаст мне настоящий урок смирения, сразит чем-нибудь остроумным. Этим обычно любят щеголять популярные православные рассказы.

И тут я увидела взгляд отца Виктора. Это были глаза совершенно наивного, простого человека. Хотя нет, скорее даже глаза ребёнка.

– Нет, вы не подумайте! – начал извиняться отец Виктор. – Простите, я просто заслушался. Говорите вы хорошо, а вот у меня… – батюшка испустил протяжный вздох: мол, сами видите. Потом виновато продолжил: – Позавидовал маленько.

Батюшка на секунду задумался, затем произнёс:

– А на радио вам был бы заработок. Пенсия ведь невелика? Сколько за квартиру платите?

Я ответила.

– Ой, да, – охнул отец Виктор. – Беда… Я тут прихожанину одному говорю: «Дорого всё стало». А он мне отвечает: «Это не в магазинах дорого, батюшка. Это у вас денег нет». Вот как!

Батюшка хихикнул, как школьник на уроках, и опять установилась тишина.

– У вас друзья есть? – наконец прервал он паузу.

– Есть, батюшка. Хорошие друзья. И в театр я хожу.

– Театр – это хорошо, – кивнул отец Виктор. – А то дома от тоски всякие мысли в голову лезут. Искушения. Я и не помню, когда в театре-то был в последний раз. К пяти утра – служба. Потом требы, требы, требы… Езда туда-сюда. Весь день ноги гудят, а ведь мне всего сорок.
Мы снова замолчали.

– Тварь Божия есть? – неожиданно спросил батюшка.

– Что? – не поняла я.

– Тварь Божия, – пояснил отец Виктор. – Ну, птичка, рыбки, кошечка…

– Кошки. Целое море.

– У нас тоже кошка, – довольно улыбнулся священник. – Мурашка. Рыбу недавно у матушки со стола украла. Хулиганка! Поохотилась. В утешение Господь животинку нам даёт, чтобы мы учились без корысти любить и без слов понимать. Сколько же радости у вас: кошечки, друзья, театр, говорить умеете. Господь на одну скорбь три радости даёт, так что прорвёмся. Не печалься, раба Божия…

– Наталья.

– О, так у вас сегодня именины! – воскликнул отец Виктор. – А у меня как раз яблочко есть, вот конфетка.

Он вручил мне этот скромный подарок, и мне захотелось заплакать. Меня словно в холодную ночь укрыли тёплым одеялом.

Через некоторое время одна из прихожанок привезла мне овощи со словами: «Отец Виктор просил передать». Но намного более важным оставалось то чувство заботливо предложенного тёплого одеяла, которое ещё долго меня не отпускало.
Сколько исповедей было у меня, но помню только эту.