Одинокому Георгию Павловичу нравилась соседка Мария Львовна, тоже одинокая. Квартиры их имели общую стену, и когда он вечером собирался спать, ему казалось, что из спальни Марии Львовны исходит тепло, словно она сама лежит у него под боком.

Единственное, что не нравилось, так это её собачка по кличке Монетка – маленькая, полная, мордастая, с пастью от уха до уха. И собачка эта выла, точнее пела, как была убеждена соседка. У Марии Львовны с прежних времён сохранились проигрыватель и несколько стопок пластинок русских народных и задушевных советских песен. Перед сном она в спальне слушала песни. Георгий Павлович и сам противник современной музыки, так что слушал с удовольствием, тихонько подпевая Руслановой и Зыкиной, но тут в концерте решала принять участие Монетка и начинала:

– Вау-ау-у-у, – голосила она, задрав голову к потолку. – Вау-ау, гав-гав, у-у…

И так, паразитка, жалобно голосила, словно на самом деле знала, о чём говорится в песнях, и по-своему сочувствовала и одинокой рябине, и замерзающему ямщику, и бродяге, проклинающему свою судьбу и тащившемуся к Байкалу. Мария Львовна была в этом уверена, но у соседа сложилось собственное мнение, и объяснял он всё просто: протяжные песни наводили на собаку тоску или даже напоминали тревожный писк щенят, которых у неё сроду не водилось, но любовь и защита которых заложены в ней природой.

Георгий Павлович и Мария Львовна по-соседски дружили, но дальше дело не шло. Она часто приглашала его к себе помочь что-нибудь подремонтировать, ввинтить, прибить или прочистить. Он приходил, и тогда она, чтобы не мешать, удалялась в спальню, включала проигрыватель и вместе с Монеткой слушала песни.

– Георгий Павлович, – порой звала она, – зайдите-ка сюда. Вы только послушайте, как Монетка поёт. Какая чувственность, какая нежная душа, какой глубокий голос. Родись она человеком, без сомнения стала бы Шаляпиным или Карузо.

– Не стала бы, – скрывая раздражение, отвечал сосед.

– Почему же?

– Шаляпин и Карузо мужеского рода, а Монетка – дамского.

– Ну тогда Руслановой и Зыкиной.

– Наверное, – уныло соглашался Георгий Павлович и, начав фразу, обрывал, потому что её окончание слышать соседке было бы неприятно.

А потом Монетка пропала. Может, поманил её издали ухажёр или ей надоело страдать по песенным ямщикам и бродягам, только на прогулке она убежала от хозяйки. И сколько Мария Львовна ни расспрашивала встречных прохожих, сколь ни искала по окрестным улицам и дворам, певунья не нашлась.

Георгий Павлович узнал о пропаже не сразу. Только удивился вечером, почему за стенкой не слышно концерта, а ранним утром, ещё в темноте, уехал на автобусе в лес за грибами.

Он давно не был за городом и как будто прямо из своей тесной квартиры попал совсем в другое жилище, где просторно, окна во все стены, а вместо нависающего потолка – высокое небо. И беззаботное, игривое настроение, какое бывает только в детстве, охватило его. Он ходил между деревьев, собирал грибы и временами, не сдерживая переполнявших чувств, останавливался и кричал «ау!». Раздавалось ответное радостное «ау», и он невольно представлял эхо в виде розовощёкого проказливого мальчишки, скрывавшегося за деревьями.

А когда вечером, опять в темноте, возвращался в город, игривое настроение по-прежнему его не покидало. Он вспомнил свои крики, ответное эхо, как бы играющее с ним в пятнашки, где сколько раз крикнешь, столько раз и ответят.

Потом посмотрел в окно на скрытый во мраке лес, по которому скользили пятна света от проезжающих машин, и подумал, что эхо ночное, в отличие от дневного, похоже не на мальчишку, а на сварливого старика. И когда идёшь в темноте пустой улицей, он невидимо шествует сбоку, шаркая и стуча в землю клюкой. А стоит в каком-нибудь большом и пустующем помещении кашлянуть, как, помимо ответного кашля, причудится его ворчание: «Шляются тут по ночам и мне спать не дают. А я старенький, мне покой нужен».

С такими весёлыми мыслями, улыбаясь про себя, Георгий Павлович возвращался домой. Сначала по улице, а затем, сокращая дорогу, через огромный цех заброшенного завода.

Здесь уже была тьма кромешная, она пахла железным хламом, пылью, и мужчина, сам не ожидая, осторожно кашлянул. Сразу откуда-то из глубины раздался плач. Плакали так горько, так безнадёжно, что защемило на сердце и сам собой возник образ степного ямщика и сибирского бродяги. И темнота, и огромность пустого цеха, увеличивающаяся оттого, что не видно его границ, производили тяжёлое впечатление.

Он не был пугливым человеком, хотя в детстве целый год боялся заглядывать под свою кровать, а проходя мимо, сторонился и прятал ноги. Виноват в этом был приятель Васька, с которым они после пятого класса отдыхали в тогда ещё пионерском лагере.

Лето было горячим и влажным. Дневную палящую жару сменяли ночные грозы и ливни. Молнии сверкали, освещая спальню мгновенным бледно-неживым светом. Следом слышался удар грома, от которого дрожали оконные стёкла, а стакан, надетый вместо пробки на горлышко графина, звенел как колокольчик.

Никто из мальчишек, конечно, не спал. Храбрясь, рассказывали друг другу истории о привидениях, бесшумно скользящих по коридорам и выглядывающих прямо из стен, о вурдалаках и тянущихся к тебе откуда-то из небытия извилистых белых руках. Собирались закутаться в простыни и идти в соседнюю комнату пугать девчонок, но когда доходило до дела, видно, и сами чего-то боялись.

Вот в одну из таких беспокойных ночей Георгий и услышал от Васьки с соседней кровати историю, случившуюся с его дедушкой.

Случай был совсем невероятный. Читая вечером газету, дедушка уронил очки, скользнувшие под кровать. Он опустился на колени, пошарил на ощупь рукой, но вместо сплошного пола под кроватью в самом центре оказалась дыра. Не думая ни о чём плохом, дедушка пихнул в эту яму руку, и тут кто-то крепко ухватил его и потянул к себе. Сопротивляясь, старик сумел освободиться, выскочил из спальни и заметил, что на пальце нет обручального кольца.

Сегодня Георгий Павлович, понятно, не верил во всю эту подкроватную борьбу, хватающие лапы и пропажу обручального кольца. Васька, скорее всего, наполовину выдумал историю. Но плач-то в цехе был настоящий.

– Кто здесь? – наконец подал он голос и чиркнул спичку, освещая себе дорогу.

Никто не ответил, плач, сначала затихнув, снова возобновился.

– Будьте на месте, я иду, – сказал Георгий Павлович уже погромче и, по-прежнему подсвечивая себе спичками, двинулся в сторону плачущего. А когда, кажется, достиг нужного места, плач переместился влево.

Думая, что ошибся в расчётах, он направился туда, но через минуту заплакало вообще где-то сбоку.
– Эй, кто там, стойте на месте! Мы же не в лесу и не в пятнашки играем, – уже совсем громко и сердито закричал он.

Он долго прислушивался, пытаясь установить новое направление, когда представил себя одного посреди покинутого всеми цеха и своими воплями нарушавшего его устойчивый и даже загадочный порядок. Ему стало страшно. Некстати вспомнились рассказы в пионерлагере о привидениях, вурдалаках, предстал перед мысленным взором Васькин дедушка, вырвавшийся из цепких лап подкроватного злодея. Он стал одну за другой зажигать спички, но те, не успев разгореться, гасли, словно кто-то, стоявший за спиной, задувал их.

Но он всё-таки нашёл силы идти дальше. Плач был совсем близко и, к счастью, держался на одном месте. Предстояло сделать ещё несколько шагов, и он зажёг новую спичку.

Кого рассчитывал увидеть Георгий Павлович? Обиженную девушку, заблудившегося ребёнка. Но он увидел Монетку, которая, трясясь всем тельцем, поднимала по очереди то одну лапу, то другую и горько плакала о своей пропащей судьбе.

– Ах ты, ведьма! – радостно закричал Георгий Павлович, чувствуя, как с него разом схлынули все страхи. – Ах ты, ведьма, Монетка. Как ты здесь очутилась? Убежала от хозяйки и потерялась? Ничего, мы тебя сейчас доставим домой.

Он обхватил одной рукой Монетку, другой поднял корзинку и выбрался наружу с облегчением, с каким проснувшийся человек сбрасывает с себя тяжёлое и душное одеяло.

А как обрадовалась соседка, прижимая к себе и расцеловывая всё ещё скулившую от пережитого страха Монетку. Целовала она в щёку и спасителя соседа.

После этого события отношения Марии Львовны и Георгия Павловича сдвинулись с места, и через два месяца они поженились. Произошли изменения и с Монеткой. Вскоре она принесла трёх щенят и, удивительное дело, занятая материнскими заботами, совсем забросила пение.