Дед Матвей хворал. Его строгая внучка, тётка Марья, приехавшая досматривать старика, будучи уже немолодой женщиной, украдкой вытирала слёзы. Шутка ли, деду Матвею девятый десяток, так что поводов для беспокойства хватало.

– Марька, что-то вчера поясницу прихватило, плесни соточку для сугреву, да ещё столько же на растирку… Как нельзя? Да что этих врачей слушать попусту? Ах ты вампирка моя кривоногая, пей мою кровушку, раз не хочешь старику пособить, а я помирать пошёл!

Лёг дед Матвей на диван и затих. Сумрачно стало в избе, будто солнце за тучу зашло. Тётка Марья к фельдшеру поспешила, а дед Матвей повернулся лицом к портрету покойной жены и завёл тихую беседу:

– От ведь, Степанушка, как бывает! Почти полвека с тобой душа в душу прожили, деток подняли, правнуков дождались. Всякое промеж нас случалось, да только милее тебя не было никого на белом свете. А хочешь, я тебе, Степанушка, скажу, как я тебя в жёны нагадал? При жизни не успел: по молодости совестно было, а потом не до этого. А вот теперь помирать собрался, так всё как на духу…

Батька невесту мне сватать принялся. Нашёл в соседней деревне девку работящую, из хорошей семьи. Сладились с её роднёй, да ранним утром в путь с Богом тронулись. Родичей взяли, сватов, гостинцев всяких. Едем на подводе. Мне свататься и неохота вовсе, да с батей спорить нельзя, мог и вожжами отхлестать. Доехали почти до места, ни одной души не повстречали. А первая, кого увидали, – девка с пустыми вёдрами! А это же первый признак, что дальше дела худо пойдут!

Батька ругается, а я прямо засмотрелся на неё: глаза чёрные, дерзкие. Глянул я в них, и совсем невмоготу стало под венец идти… Загадал, что если сватовство моё не сладится, если примета сбудется, то по гроб жизни буду благодарен девке с пустыми вёдрами. А если ещё раз её встречу, то женюсь…

Приехали, и сразу мы с невестой друг другу не понравились: пигалица, только в куклы играть бросила, а мне скоро тридцать, я ей глубоким стариком показался. Её родня вьётся вокруг сватов: семейство у нас зажиточное, хозяйство крепкое. А девка чуть не плачет. Батя у меня мужик прямой был: выгнал всех из избы и прямо спросил её, что не так. Она и сказала, что у неё любимый есть, а замуж за старика она не пойдёт. Батя говорит: «Что же мы, басурмане, девку неволить?» Стукнул дверью с досады, да и поехали мы домой.

Батя злой, сваты тоже глаза прячут, а мне весело: отвелась беда! На выезде из деревни вновь девчонку повстречали, что утром нам неудачу насулила. Батя её в сердцах чуть вожжами не шуганул, а я вспомнил своё обещание жениться на ней… Прошло немного времени, выискал её, и поехали уже тебя, Степанушка моя черноглазая, сватать.

Может, показалось деду Матвею, что портрет жены лукаво улыбнулся.

– Да, было времечко… А теперь что? Жизни мне совсем нет. Внучка наша, Марья, совсем вздохнуть не даёт, да и ей тяжело со мной. Думаешь, не вижу, как ей в город охота? Сама уже со дня на день бабкой станет, а тут за стариком ходить… Эх, жизнь.

А знаешь, что я тебе ещё скажу? Тут несколько лет назад приехала в нашу деревню бабка. Ничего такая, ладная, рукастая. Дом в соседнем пролёте купила. Смотрю – что-то знакомое в ней. И выяснил, что это, оказывается, моя недосватанная невеста Дуняша. Старая только да сварливая стала. Не признала меня. Люди говорят, не сложилось у неё с тем любимым. Одна живёт.

Дед Матвей взглянул на фотографию жены.

– Вот чего ты лыбишься, дурная? Даже и не думай, я второй раз к ней не пойду. Лучше с Марькой век докоротаю. И вообще помирать пора, – злился дед Матвей на портрет. – Удумала мне тут. И не уговаривай! Уж лучше я до конца своих дней вдовым обабком останусь.

Этим же вечером деревенские женщины собрались у колодца в ожидании стада. Тут появилась взволнованная Марья:

– Всё, бабы, через три дня в город уезжаю.

– А что дед Матвей, как он тут один?

Села Марья на лавку, отдышалась.

– Занемог сегодня с утра. Испугалась я. Обычно балаболит без умолку, а тут лежит тихий, бледный, говорит: помирать буду. Побежала за фельдшерицей, а она в город уехала. Пока дождалась её, пока собрались, время прошло.

Прибегаем с ней, а дед уже весь побритый, намытый и в парадном костюме, что себе на похороны берёг. Даже паспорт приготовил. А рядом цветы стоят. Все пионы мои оборвал. Вот так!
– Ох, горе! Куда же он собрался? Жил бы ещё, – загомонили женщины.

– Куда-куда, к бабке Дуне свататься. А вы чего подумали?

– Балаболка ты, Марья, вся в деда своего! – рассердились бабы.

– Да точно говорю. Приходим мы с фельдшерицей, а дед нарядный такой стоит, цветов надрал. Сказал нам, что его сама покойная жена благословила. Будто бы сватался он к бабке Дуне полвека тому, да что-то там не сладилось. Вот и решил теперь вопрос закрыть. Отправил меня в сельсовет о свадьбе договариваться, а сам к бабке Дуне. Уж не знаю, чего он там ей набалаболил, но она согласна. В сельсовете долго смеялись, но решили процесс не затягивать, так что, бабы, послезавтра всех вас приглашаем на свадьбу!