Кто-то воскликнул: «Восьмое чудо света!» Кто-то одобрил: «Правильно, для детей нужно делать так же, как для взрослых, только ещё лучше». Кто-то сравнил увиденное с ожившими декорациями волшебной сказки. Кто-то спорил о викторианском и византийском архитектурных стилях.

Мы, экскурсанты, толпились у недавно построенного кукольного театра, щёлкали фотиками.

Стены здания – как золотая рыбья чешуя, малые окошки-иллюминаторы и большие стрельчатые окна, цветные узкие флаги на зубчатых башенках. Сейчас герольды высунутся и прокричат: «Жители сказочного королевства, а, жители королевства!..» – и вылетят скороходы, каждый в одном сапоге, на поиски обладательницы маленькой ножки.

Вот такой замок снился нам, маленьким девочкам из бедного села. То есть оно было богато закромами, молочными и мясными фермами, комбинатами и даже небольшими заводами, совхозная жизнь кипела. Но из больших детских развлечений имелись только школьные балы-маскарады и кино: крутили детские фильмы, в основном чёрно-белые. Не по телевизору – телевизором в своём доме мало кто мог похвастаться. Оранжевые школьные автобусы тогда тоже ещё не появились, а было бы здорово покататься на каруселях в городском парке и поесть мороженое в голубом бархатном кафе «Снежинка».

Зато примерно раз в два-три года к нам приезжал настоящий кукольный театр! Приезжал всегда зимой, когда держалась укатанная снежная дорога, – в остальное время мы были отрезаны от мира беспутицей, в ней застревали даже грузовики-вездеходы.

Кукольный спектакль – вот это событие! Люди сходились и съезжались из самых дальних деревень. Грудничков везли на салазках, несли на руках, древние старушки плелись, опираясь на батожки. А у нас-то лучшие места, потому что мама купила билеты чуть ли не за полгода!

Будь это обычный киносеанс, нас бы сразу согнали с мест большие мальчишки. У двери в зал всегда творилось бесчинство. Малышня выстраивалась в очередь, но тут появлялись хулиганы из старших классов. С гиканьем врезались, сминали очередь, подпрыгивали и с разгону всем весом обрушивались на пищащую мелюзгу, устраивая свалку из тел.

Хорошо если билетики отрывала тётя Фиса: она могучей фигурой загораживала вход и более-менее восстанавливала справедливость. Другая тихая контролёрша опускала глаза и помалкивала, сама побаивалась великовозрастных балбесов.

А перед кукольным представлением попробуй тронь малышню! Учителя и мамы неусыпно бдят, стоят рядом. В дверях не протолкнуться, а народ всё прибывает. Гардероб не вмещает одежду – пахучие телогрейки, фуфайки сельчане держат в руках. Стойко пахнет родным, привычным: молоком, сеном, навозом, печным дымом. Мужики и старшеклассники не выдерживают, и то тут, то там пробивается табачный запашок.

– А ну, курильщики, кого вывести? – кричит тётя Фиса.

От дыхания тысячи ртов жарко, ещё немного – и закапает с потолка. Были бы вместо ламп свечи – давно затрещали бы и погасли от недостатка кислорода. Если заплачет младенец, на мамашу негодующе шикают со всех сторон, как будто бедняжка виновата. Самое удивительное – младенец умолкал, будто чувствовал важность момента. А может, просто засыпал от духоты и перевозбуждения.

Тяжёлые плюшевые зелёные занавеси колеблются, идут волнами – за ними происходит таинственная подготовительная жизнь. Вот уже и пять часов – объявленное начало спектакля, но проходят ещё пять минут, десять минут!.. Вечно они так. Нетерпение гудящего зала достигает апогея, выливается сначала в редкие хлопки, потом в грохот аплодисментов, а в задних хулиганистых рядах – в негодующий топот. Некоторые топочут, просто чтобы согреть зябнущие ноги, – вверху жарко, а по полу от двери гуляет сквозняк.

– А ну, потопайте у меня! Живо выведу, кто недоволен, – это тётя Фиса.

Занавеси приходят в ещё большее волнение, колыхаются, вздрагивают, дёргаются (заело) – и толчками ползут в разные стороны. Гаснет свет.

А-а-ах! – выдыхает зал. Струятся бархатные, шёлковые, парчовые ткани – изумрудные, золотые, серебряные… Переливаются, огнём сверкают, горят блёстки на кокошниках и сарафанах. И это ещё только разодетые сестрицы, а уж как сама Алёнушка выйдет – ослепнуть можно! Когда появляется лохматое Чудище с огненными злыми глазками – самые маленькие от страха плачут. По сцене летают молнии, гром подозрительно похож на лязг эмалированных тазов за кулисами. Господи, кто заметит такие мелочи?

Аленький цветочек – вспыхнувшая затянутая красным кумачом электрическая лампочка. В нужные моменты на сцене сыплются белые искры – чудо! Зал замирает, молитвенно складывая руки. Мы никогда в жизни не видели бенгальских огней.

А вот царевна Несмеяна плачет в три ручья, так что струйки воды попадают на радостно визжащих зрителей в первых рядах. Скорее всего, брызгают из резиновых грушек, которыми мамы делали нам микроклизмы. Но не всё ли равно, если покатываются со смеху и стар и млад!

Бумажный лес. По небу плывут облачка на нитках. Боярский терем из картонных брёвен («Аленький цветочек»). Изба с закопчённой печью («По щучьему велению»). Вот только эти две постановки за всё детство нам и показали.

По окончании спектакля мы не жалели ладоней, их жгло как огнём. Выходили и раскланивались артисты в простых чёрных трико и тапочках-чешках. Надо же, Купца и Чудище играл и озвучивал высокий симпатичный парень. Купец, как варежка, надет на левую руку, Чудище – на правую. А заколдованным Принцем управлял лысый старичок. За злых сестёр были две толстые тётеньки. Зато Алёнушку играла красавица с пушистой подколотой косой, сама вылитая Алёнушка! Голосок мелодичный, звонкий, в ушах стоит: «Батюшка, привези мне цветочек аленький!»

У всех артистов были улыбающиеся, утомлённые, бледноватые лица. Все они, это я сейчас предполагаю, страдали профессиональным хроническим сколиозом. Попробуй по несколько часов изо дня в день изгибаться буквой «зю», ползти и сидеть на корточках, становиться на цыпочки с неестественно заломленными, вывернутыми шеями, с вытянутыми вверх руками, на которые надеты полукилограммовые куклы… Воображаю, какие мускулы на их руках!

А духота тесных клубов, а нескончаемые дороги в холодном тряском автобусе с мёрзлым полом, с упирающимся в бока реквизитом? А ночёвки в домах колхозника?..

Но, думаю, эти люди получали ни с чем не сравнимый заряд энергии, подпитывались ею, окунались в атмосферу сопереживания, восхищения… О такой доверчивой, благодарной, отзывчивой и непритязательной аудитории не смеют мечтать нынешние пресыщенные концертные площадки с их не менее пресыщенными кумирами.

Вечером, набившись в гостиничный номер, пилигримы, должно быть, дружно сдвигали стаканы и закусывали ломтями тяжёлого ржаного хлеба, продукта местной пекарни, и «завтраком туриста» из разверстых зубастых консервных банок. Вознаграждали себя с лихвой за лишения, вечное скитальчество и бродяжничество, за ветры и туманы, грозы и дожди.

…Пока мамы у раздевалки обсуждают что-то с учительницей, подружка шепчет:

– Побежали к «чёрной» лесенке! Туда артисты иногда выходят!

«Чёрная» хлипкая крутая лесенка ведёт в будку киномеханика. Под ней стоит Алёнушка, курит и кашляет. «Идите, идите себе, девочки», – прогоняет она нас низким и хриплым, «своим» голосом и сплёвывает в снег. Ну и пусть. Мы по самые макушки, впрок напоены чудом и счастьем: до будущего года. Или до следующего за будущим – как повезёт.