Недавно пересёкся с компанией старых знакомых, решили посидеть в кафешке. Вспомнили былое, обсудили мужей, жён, кредиты, ипотеку, постепенно речь зашла о детях. У большинства – подростки-оболтусы от 13 до 18, «цветы жизни», на которых природа, как известно, любит отдохнуть.

Поохали, вспомнив, насколько выросли в последнее время цены на услуги репетиторов – вот уж действительно антинародная прослойка, которая безбожно жирует на родительских слёзках. Шутка ли, хороший репетитор по математике сегодня берёт не меньше 2500 рублей в час, и это ещё по-божески, некоторые дерут и по 5 тысяч. Есть, конечно, и прекрасные дети, призёры всяческих олимпиад, но картина ясная – подростков настолько задолбала школа, что они попросту бойкотируют учёбу. Возвращаются после уроков к вечеру абсолютно никакие. Думают как-нибудь «пересидеть» экзамены. Наивные.

И вдруг моя приятельница Ольга поделилась неожиданным наблюдением.

– Я в последнее время часто про молодёжь думаю, – говорит. – Извините, мыслей много, мне ещё многое предстоит переварить, понять, что изменилось.

– А разве что-нибудь изменилось? – смеюсь. – Ну, раньше были панки, готы, эмо. Сейчас – среднеарифметические тиктокеры, поколение «зумеров». Разве что их «птичий язык» стал другим. Все эти «краши», «вайбы», «кринжи»… А в целом, как тогда молодёжь пинала балду, так и сейчас пинает. Ничего нового под луной.

– Не скажи, – возразила Оля. – Первое, что мне бросается в глаза, – многие из них каким-то странным, но совершенно естественным образом более деликатны, чем мы в их возрасте. Кстати, немало наших ровесников и даже людей старшего возраста говорят то же самое: блин, Оль, и правда, у нас такта гораздо меньше. Мы росли более злыми.

– Интересно, и в чём же проявляется деликатность? – поинтересовался Коля.

– Да во многом, – продолжила Олька. – От обычной бытовой предупредительности до умения аккуратно, но твёрдо свернуть тему, если разговор зашёл не в ту степь, например, в религию или политику. У них практически не возникает ссор по этому поводу. Нынешние подростки обладают умением вовремя и очень деликатно «перевести стрелки». И если даже разговор дошёл до крайности, сказать: «Извини, чел, я не хотел, сорян. Всё нормально?» И не доводить ситуацию до конфликта. Мы так не умели. Выскажем всё, что накипело.

– Да, я тоже часто замечаю, что у них нет нашей «звериной серьёзности», – вставил я свои пять копеек. – Даже в шутках они мягче.

– Вот-вот, – согласилась Оля. – Второй момент, очень важный, – для них весь мир есть стёб. Сплошная постирония. Однако и здесь есть важные «красные флаги»: над всем можно пошутить, однако нельзя зло высмеивать друг друга, задевая или оскорбляя чьи-то чувства. Мой сын рассказывал, как его друзья подарили кому-то в шутку портрет Путина, а тот парень сказал: «О-о-о, круто! Теперь каждое утро целовать его буду!» И все заржали. Но при этом ничего против Путина они не имеют. Говорят, охотно сфотографируются с президентом, выйди тот к ним из машины. Вспомните: кому из нас приходило в голову подарить друзьям портрет вождя – любого, хоть старого, хоть нового? Ни в шутку, ни всерьёз. Портрет главы государства для нас всегда был и остаётся формализмом, достойным висеть разве что в чиновничьем кабинете. Какой же это подарок.

Слова Ольги заставили меня задуматься. А ведь и правда, мы, люди за сорок, – во многом чёрно-белое поколение и, несмотря на пёстрые времена нашей юности, не принимаем полутонов. Мы либо любили, либо ненавидели, третьего не дано. Не могли принять неприятную реальность, не научились толком прощать, сочувствовать, верить и находить в окружающем бардаке хоть что-нибудь хорошее, на что можно опереться. Тотальный нигилизм и раздолбайство.

Помню, как в середине 90-х я проходил практику в архиве районной администрации. Тогда я как подлинный поборник андеграунда ходил во всём чёрном, носил цепи, проклёпанный ремень и ненавидел Ельцина. Словно издёвка, на стене кабинета начальника отдела – неплохого мужика, – висел портрет первого президента России. Начальник очень гордился тем, что даже у главы администрации на стене нет Ельцина, а у него есть.

Мой ежедневный ритуал заключался в том, что я приходил пораньше, грозил кулаком главе России, называл его «долбанным ЕБНом» и даже тайком плевал в портрет. Начальник знал о моих проделках, но никогда не ругал. Однако всегда вздыхал и говорил, что, даже если ты ненавидишь власть, порядок в стране должен начинаться хотя бы с фото её руководителя на стене.

Тогда я не понимал, что он хотел сказать. А теперь, когда иных президентов увозят в тапочках в тюрьму другой страны и государство сразу заканчивается, вижу, что начальник был абсолютно прав. И люди, которые берегут порядок, начинают с простого уважения к государственным институтам. Вешают портреты там, где начинается власть. Или ухаживают за никому не нужным поросшим бурьяном аэродромом, куда рано или поздно сядет аварийный борт. Даже если этим людям месяцами не платят зарплату.

– Есть ещё забавный нюанс, – добавил Николай. – Молодые люди могут спокойно раскидать свои вещи на сиденьях в транспорте, потому что им так удобнее. И они не предложат тебе сесть, хотя ты стоишь рядом. Но если попросишь, мгновенно освободят место. Видимо, для них естественно обозначать, что тебе нужно. Логика, судя по всему, такая: раз не просишь, значит, тебе и не слишком надо, а если надо, то сам попросишь.

– А меня они удивляют тем, что практически не коверкают слова, – подключилась к нашей беседе Марина. – И даже сленгом не пользуются. То есть многие используют жаргонные выражения, но появились подростки, которые это не принимают. Мой сын и его компания именно такие. Мне как-то понадобилось узнать несколько словечек современных тинейджеров, нужно было для работы. Спросила сына с подругой, а они «зависли». Сын говорит: «Мам, извини, просто у нас нет сленга. Мы даже слова не сокращаем, как вы». Задумалась. А ведь и правда не сокращают. И обидных прозвищ у них нет.

– То есть «кринжи» с «крашами» уже устарели? – смеюсь.

– Не знаю, – пожала плечами Оля. – Но думаю, что у подростков появились какие-то культурные мутации, некие прослойки, их теперь нельзя всех чесать под одну гребёнку. Я тоже как-то спросила сына, знает ли он модное слово «вайб». Он говорит: «Да, знаю. Вайб – это атмосфера. Или настроение. Но наши русские слова круче. Никто в нашей компании не пользуется словом вайб.

– Меня вот что поразило, – продолжила Марина. – Сын с подружкой заявляют: мы говорим на обычном русском языке. Ну, действительно, на самом обычном! Они даже не матерятся толком! Когда мне было четырнадцать, мы матерились как сапожники.

– Да ладно тебе! – смеётся Олька. – Ещё как матерятся! Недавно была в торговом центре, мимо проскакивает стайка юношей, спускающихся по лестнице. И быстро так лопочут на каком-то непонятном языке. Я напрягла слух: так, интересно, на каком наречии говорят? Вроде я филолог, а всё равно не улавливаю. И вдруг в речи подростков проскочило слово «пожалуйста». Только тогда догадалась, что они просто так матом ругаются, но очень быстро. Видимо, отвыкла я от «языка молодёжи».

– Нет, Оль, сейчас материться у тинейджеров стало не модно, – заметила Марина. – Работаю в школе, сама слышала, как в одной компании отчаянно матерился какой-то парень, а девчонка назвала его «лохом беспричинным». Я так удивилась! Отозвала её в сторонку, спрашиваю: а почему «беспричинный»? А она отвечает: «Потому что мат без причины – признак дурачины». Я так смеялась!

– Тоже своих как-то подслушивала, – продолжила Оля. – Они обсуждали вечерний досуг. Кто-то собрался играть на гитаре, все в восторге, затем принялись обсуждать свои компьютерные «бродилки». Потом им это надоело, стали решать, в какие игры будут играть вечером – в настольные или во что-нибудь поинтереснее. Я-то думала, в карты захотят перекинуться или в «мафию», а они, блин, договорились играть в прятки! В пятнадцать лет! Прятки. Мама родная…

Когда мы уже заканчивали трапезу и попросили счёт, мимо прошмыгнула парочка молоденьких пареньков-официантов. Лет 17, не старше. Один другому бросил:

– Слушай, хватит томиться, а? Поднимай огузок и го сегодня на каток!

На сердце сразу стало теплее. Чей-то огузок, может, и не пойдёт на каток, зато он пошёл куда-то дальше, вглубь сознания этого поколения, которого мы никак не можем понять, а возможно, никогда и не поймём.

Оно иногда напоминает мне мыслящий океан из «Соляриса» Лема. В этом странном хаосе, посылающем нам непонятные сигналы, начинают образовываться острова.