Помню мальчика, который лежал в нейрохирургической реанимации, куда я была приписана в то время. Компьютерная томография зафиксировала гибель мозга – а он так и лежал на огромной кровати, увешанный датчиками. Лежал под мониторами, установленным по периметру кровати оборудованием, на аппарате искусственной вентиляции лёгких, с трубкой в горле. Очень юный, красивый и безнадёжный.

Приехала мама, чтобы попрощаться с сыном перед отключением приборов. Она разговаривала с ним, и вдруг сын вернулся! Откликнулся на мамин голос.

Он совсем не помнил меня. Спустя месяц, когда этого паренька перевели в хирургию другого госпиталя, где я дежурю по воскресеньям, мы с ним обрабатывали ладони, все в корочках и наростах. Я разговаривала с мальчиком тихо, чтобы не беспокоить дремавших в палате «тяжёлых» ребят. Парень с интересом наблюдал, как очищается кожа под инструментом. И вдруг говорит:
– Знаете, а ведь я слышал ваш голос. Я точно слышал ваш голос. Во сне.
«Сном» он называл кому.

– Конечно, слышал, – кивнула я. – Ты лежал в реанимационном отделении, только в другом госпитале. В палате с таким-то номером, где лежат те, кто находится в коме. И сам был «номером три». В этой реанимации говорят не «пришёл в себя Иванов из палаты два», а «посмотрите, что с приборами у третьего, девятого, одиннадцатого». И тебя сюда в хирургию перевели с иконкой преподобного Серафима Саровского, с частичкой одежды святого. Вот у меня точно такая же – это я поставила тебе на кислородопровод в реанимации.

Мальчик недоверчиво смотрел на меня, его улыбка становилась всё шире по мере того, как он узнавал подробности.

– Когда ты спал, что видел? – поинтересовалась я у пациента.

– Я ходил по каким-то помойкам. Гражданские помойки, без военных разрушений. И сводящий с ума моросящий дождь. Где-то оставил автомат, но это меня совершенно не беспокоило, хотя потеря оружия – просто конец света! Всё ходил и ходил, и не было этому ни начала, ни конца. А потом увидел дедушку, очень доброго. Дедушка спросил: «Ты что здесь делаешь? Тебе надо в больницу». И отвёл меня в больницу. Я открыл глаза, увидел госпиталь и маму.

Сейчас он поправляется после ампутации ноги. Умный, ироничный, научился улыбаться и шутить – там такая палата, сплошные стендаперы. Сестра Виолетта им постоянно грозит клизмой, потому что не может попасть в вену, трясётся от смеха.

Этот мальчик, похоже, влюбился в медсестру с белокурыми волосами, собранными в высокий хвост, и удивительно длинными ресницами. По крайней мере, когда на празднике я угощала его вкусным кексом, он извинился и сказал, что сладкое не любит. Я говорю – так ты возьми, чтобы угостить… Ты ухаживаешь или как? Мальчик очень мило покраснел, взял кекс, протянул медсестре. Она тоже покраснела.

Очень важно рассказать о роли церкви в СВО. Поделюсь впечатлениями, основанными на собственном опыте.

С первых месяцев военных действий в двух московских храмах я обучалась плетению маскировочных сетей. Причём была не первой, а пришла уже в организованную группу. Поскольку я человек дисциплинированный, непреодолимого для меня мало. 1 января 2023 года меня лично пригласила матушка настоятеля одного из храмов, обещала научить особому рыболовному двойному узлу крепления шнура к сетке и как правильно вплетать лыко. Оно обрабатывается особым образом и очень хорошо имитирует сухую траву. Лыко колышется под ветром, создавая для «глаз» дронов иллюзию естественного ландшафта.

Я спросила сына (папа был на суточном дежурстве), помнит ли он, как умели хранить секреты пионеры-герои? Сын заверил, что помнит. Тогда я открыла ему секрет, что после обеда мы поедем в интересное место, но, если позвонит папа, лучше ему сказать, что мы гуляем в Царицыне или Сокольниках. И мы поехали к матушке – двойной рыболовный узел крепления шнура того стоил.

Секретность визита заключалась в том, что сети у матушки плели в доме причта, к которому идти минут двадцать через кладбище за храмом. Нас с десятилетним ребёнком таким не смутить, а вот наш папа впечатлительный.

Когда мы прошли в зал, где стояли расставленные станины с натянутыми основами сетей, там находилось минимум двадцать женщин. То есть так же людно, как в Москве на катке у ГУМа. И упакованными сетями был забит целый угол.

В госпитали я попала в начале 2023 года, прошла обучение от одного из приходов Москвы на курсах сестёр милосердия. Нашей группе плетения сетей требовались такие навыки, ведь часто ребята из знакомых подразделений попадали в московские больницы, просили их навещать. Обучение мы проходили втроём – я и ещё две замечательные женщины из нашего военного городка. А на практику нас направили в один из областных госпиталей, там на месте ждали опытные волонтёры.

Как сейчас помню, втроём выходим из лифта и попадаем в огромный холл, из которого двери вели в три разные отделения. В холле обычная картина – ребята из отделения челюстно-лицевой хирургии ехали на колясках, ковыляли на костылях по своим делам. Две женщины, явившиеся вместе со мной, сразу зашли обратно в лифт, а я осталась. Это единственный объективный критерий отбора в сёстры милосердия и медицинские волонтёры – как твоя психика относится к увечьям и травмам? Если так же равнодушно, как у медсестры или санитарки, значит, ты работаешь.

Волонтёры – не герои, а просто мотивированные люди. В обморок падают единицы из тысяч. Это дома кажется – ой, я не смогу. А в отделении понимаешь, что надо помочь, пугаться некогда, и всё – ты в работе.

Затем меня заметили в группе волонтёров под руководством отцов Оптиной пустыни – это мощнейшая православная группа, помогающая в том числе госпиталю имени Бурденко. Отцы используют хорошее русское слово «добровольцы», а не привычное «волонтёры». Там объединены сотни людей, от декораторов (красивое новогоднее украшение госпиталей выполняют именно волонтёры-декораторы), водителей, юристов, нотариусов, парикмахеров, волонтёров сопровождения, сестёр милосердия до обычных швей.

Церковь создала отличный механизм помощи ребятам. Очень важно найти мотивированных людей, обучить, встроить их в действующую систему поддержки. О том, сколько помощи направляется храмами и приходами на линию боевого соприкосновения, и говорить нечего.

Пару слов скажу о том, что скрыто или видно не так явно, – о молитвенной помощи. Существуют внутренние чаты сестёр милосердия, которые в круглосуточном режиме передают в монастыри и храмы просьбы о срочных молитвах. О молитвенной помощи на передовой, в первичных госпиталях и больницах в глубоком тылу.

Иногда читаешь такие строки: «Просят срочную молитвенную помощь о воинах Андрее и Иване, которые остались глубоко в тылу противника, связи нет, у обоих тяжёлые ранения, боекомплект закончился». Через неделю та же женщина пишет: «Просят срочную молитвенную помочь о тяжело болящих воинах Андрее и Иване – их вытащили из-за Оскола, пытаются стабилизировать в первичном госпитале». А ты думаешь: как такое возможно – вытащить из тыла врага? Понятно, что с такими ранениями и отказывающими почками только Господь поможет.

Ещё через некоторое время снова просят молитвенной помощи об Андрее и Иване – они почти нетранспортабельны, но их передают в Москву, нужна молитва, чтобы довезли. И Господь помогает – Андрей и Иван теперь в том самом госпитале, где тружусь я. Разные реанимации, разные отделения, но прошло не больше двух месяцев, а оба бойца бодры, веселы, и обошлось без ампутации. Только все изранены, на поправку требуется время. Тот, у кого отказывали почки, уже ходит без катетера для диализа, уплетает колбасу за обе щёки. Ты стоишь рядом и размышляешь: а ведь именно о тебе я прочитала «связи нет, БК нет, в глубоком тылу врага, глаза больше не открывает…».

Знаете, что такое верх милосердия? Это когда та же женщина во внутреннем чате, где прямая линия с отцами из Оптиной, пишет: просят молитвенной помощи о маме Ивана, переволновалась за сына – сердце. И ты понимаешь, что если Господь спас её сына, воина Ивана, то обязательно поможет и ей.

Истории чудесного спасения, когда в последнюю секунду на фронте ребята вдруг вспоминали слова молитвы и удивительным образом спасались, есть почти у всех. И когда парни выходят из комы, почти каждый рассказывает, кто из святых вывел его за руку.

Все эти истории подробно записываются и передаются в церковь и получают медицинское подтверждение – мол, это не фантазии впечатлительной сестры милосердия. И когда на проповедях вы слышите от батюшки истории о том, как Господь, Пресвятая Богородица и все святые чудесным образом спасли, – знайте, что каждая такая история – чистая правда.

Для меня герои – те женщины из нашей православной дружины медицинских волонтёров, кто две недели трудится в Москве, а на две недели уезжает в первичные госпитали. У нас есть женщины, которые работали в Бахмуте, Авдеевке, а уж насчёт Курской области и говорить нечего – там почти половина наших побывала. Они обычные санитарки, но переоценить их помощь невозможно. По-моему, у них есть какие-то справки, что они присутствовали в Бахмуте. Но никаких льгот и официальных статусов нет.

Однажды наша сестра милосердия при угрозе удара «хаймарсом» по прифронтовому госпиталю перетаскивала раненых в глубокий подвал. И поняла, что последних двух ребят они с коллегами притащить не успеют. Тогда она положила их на пол рядом, а сама легла сверху. Все остались живы. А боец, совсем мальчишка, потом подкалывал эту сестру: «Вот лежу я под вами, дышать нечем. И думаю: всем напишут, что погиб при обстреле, а моим родителям – погиб под красивой женщиной».

Однажды в реанимации, проходя мимо новеньких пациентов, я обратила внимание на белокурого парня лет 35. На ИВЛ, конечно. По прогнозам, всё очень тревожно или даже безнадёжно. Трепанацию делать нельзя, организм не выдержит. И если требовалось срочное чудо, то именно этому парню.

Я набралась храбрости и обратилась напрямую в чат к отцу-молитвеннику. Однажды, когда нужно было помочь другому бойцу, мы ежечасно передавали сводки о его состоянии. Вдруг батюшка не откажет в просьбе и для этого парня? Конечно, не отказал. И вот я собственными глазами видела чудо – как «закончилась» полиорганная недостаточность в течение суток, как перестали отказывать все органы. И не потребовалась операция на открытом мозге. Бойца перевели в соседний корпус, в терапию, уже на восстановление.

Как-то раз в реанимации вышел из комы пациент, считавшийся «вегетативным». Вокруг него стоял весь персонал отделения. Первым делом боец перекрестился, а потом попросил… мороженое. В обычной жизни, если заболевший обратится с такой просьбой, его спросят: ты в своём уме? И так болеешь, какое тут мороженое! Но в реанимации, где лежат пострадавшие от минно-взрывных травм, отнесутся иначе, такая просьба – закон.

Я пискнула: мол, давайте сбегаю (как самый неэффективный член коллектива). Но за мороженым огромными скачками рванул реаниматолог. Мы не знаем, где он был 15 минут – в шлёпанцах, хирургическом костюме, перчатках и маске, – но примчался обратно с шестью порциями разного мороженого. Реаниматолог не знал, какое у бойца любимое, поэтому купил шесть разных стаканчиков.

Все эти случаи объединяют совершенно разных людей в одной просьбе, обращённой к нашим ребятам, – только живите!