Когда Соня обнаружила, что потеряла телефон, её чуть не разбил инсульт. В телефоне была вся её жизнь. Вот какую власть взяли над нами напичканные электроникой маленькие китайские коробочки.

Драма разразилась на рынке. Соня шла, глазела по сторонам, дивилась взбесившимся ценам и тут наткнулась на горький шоколад с миндалём, по скидке. Она любила сладости с оттенком, с пикантной горчинкой. Накупила впрок полсумки, а две шоколадки сунула в карман – по-девчоночьи шуршать мятым серебром, грызть по дороге, перекатывая на языке жареные орешки. Видимо, в этот момент и выронила телефон – он был абсолютно идентичен формой и размером шоколадной плитке. Периодически по привычке ощупывала карман: всё на месте. А когда вытащила вместо телефона шоколад…

– Женщина, вам плохо? Вы как стенка белая.

Все инструкции на случай потери телефона мгновенно выветрились из Сониной головы. Остались пустота и ужас. И понимание, что в эту самую минуту на неё оформляются многомиллионные кредиты, её однушка выставлена на Авито, а пенсионные накопления со свистом улетают на мошеннические счета.

Находящуюся в полубессознательном состоянии Соню добрые люди отвели на лавку. Ангел-хранитель материализовался в виде незнакомца. Он протянул телефон – в целости и сохранности, родненький, миленький, голубчик, утешение на старости лет. Шляпа и пальто на ангеле сидели, как на корове седло, брюки мешковатые, будто с чужого плеча – то есть с зада.

– Вы уронили, я как раз сзади шёл. Наклонился, подобрал – а вас след простыл. Только по полосатому платочку и признал.

Спасибо платку, а ведь коллега стыдила: «Как можно носить такое уродство, ты бы ещё деревенский домотканый половик на голову натянула». Ожившая, возвращённая с того света Соня в знак благодарности пригласила спасителя в «кулинарию» на чашку чаю. Познакомились.

Когда он представлялся: «Сигизмунд», – всегда внутренне сжимался и вздыбливал колючки. Ждал реакцию: «А-ха-ха, зачёт, прикольно. Не, а серьёзно?» – «Серьёзно: Сигизмунд», – сухо и зло отвечал он. Спрашивающий задумывался: «А как это будет сокращённо? Ну, как батя с мамкой в детстве называли?» Затем следовало искреннее недоумение: «А чё, нельзя было поменять имя в восемнадцать лет?»

Можно. И на могилу родителям тоже можно плюнуть.

С возрастом он понял, что его имя – это лакмусовая бумажка, идентификатор: его человек или нет. Соня сказала: «Очень приятно». И подумала: «Наверно, сложновато с таким именем среди Вась, Олегов, Андрюш». Её мужа звали Вася.

Муж начал изменять Соне едва ли не на следующий день после свадьбы. Задерживался на работе, а когда приходил, от него пахло духами, женщиной, пахло ложью. Котяра.

Психолог толерантно заменяла слово «котяра» на «полигамный». И вот вроде он и не виноват. Природа сделала мужчин ходоками, чтобы они за свою недолговечную, полную опасностей жизнь сколачивали прайды. Метили территорию. Расширяли ареал.

Полигамный Василий избрал безотказную, единственно верную тактику: с яростью отпираться, открещиваться до последнего. Если бы его стащили с голой бабы, он бы вылупливал глаза из орбит, рвал майку и напирал грудью: «Я? Изменял? Да как вам в голову такое могло прийти?»

Уж доброжелательницы открывали, открывали глаза туповатой в жизненных вопросах Соне. Однажды буквально взяли под руки, привели под окошко посуточной квартиры и воочию убедили в неверности мужа. Зарывать по-страусиному голову в песок уже не получалось. Потрясённая Соня пошла в аптеку за зелёнкой.

Там в витрине были пузырьки по 150 миллиграммов. «А больше ёмкостей нету?» – «Нету». Пришлось взять пять коробок. Дома постелила клеёнку, сидела на полу, отковыривала ножницами пробочки и сливала в трёхлитровую банку. Представляла, как бриллиантовая зелень стекает по лицам и волосам прелюбодеев, окрашивая их в сверкающие травяные оттенки, и как потом им нельзя будет выходить на улицу целый месяц.

С зелёнкой не получилось: кто-то предупредил любовников, и они забаррикадировались от Сони. Вам случайно не нужна зелёнка, три литра, хранятся в тёмном прохладном месте под Сониной койкой?

Сигизмунд пригласил её на премьеру в местный театр. Соня замялась. Она давно избегала мероприятий, где надо переодеваться. Это нужно, закутанной как капуста, бить ногой об ногу на остановке: она мерзлячка. Потом потеть в толчее и духоте дамской уборной, стаскивать кофту, тёплые рейтузы и сапоги, прятать всё это в пакет, пыхтя и сгибаясь в три погибели, вбивать капроновые ноги в туфли. Волосы свалялись – пропала укладка, лицо красное как варёная свёкла, кровь пульсирует в ушах, рот по-рыбьи хватает воздух…

То ли дело библиотека, клуб любителей поэзии. В читальном зале прохладно: батареи плохо топят, и сквозит от заклеенных окон. Можно сидеть в толстом свитере, ноги в сапогах задвинуты под стул, полосатый платок свисает с плеч, волочится по полу небрежно и романтично, как у чеховской героини.

– Там не нужна светская одежда? – озаботился Сигизмунд. – Смокинг, бабочка, штиблеты? Всё же клуб…

– Что вы, там всё по-домашнему.

Когда он её провожал, опускались сумерки, в домах зажигались тёплые жёлтые и зелёные оконные квадратики. Соня читала:

– Вот опять окно,
Где опять не спят,
Может, пьют вино,
Может, так сидят.
Или просто рук
Не разнимут двое…

При этих словах он слегка пожал её локоть: проникся. А может, опасался, что собеседница поскользнётся.

– Как просто и хорошо сказано. Это чьи же стихи?

– Марины Ивановны Цветаевой.

Соня обожала Цветаеву, обожала поэзию и даруемую тишь библиотек – храмов мудрости, хранилищ страдающих душ. Она была здесь своим человеком: работала на дому реставратором, переплетала раритетные книги, они волшебно преображались в её руках. Её называли «Сонечка Золотая Ручка».

Жена ушла от Сигизмунда из-за безденежья и потому, что он достал её своим перфекционизмом.

Их кухню украшало большое блюдо с декоративными фруктами. Проходя мимо, он непременно замечал непорядок, поправлял банан, или грушу, или кисть винограда. В дверях не удерживался, оглядывался и возвращался, укладывал фрукты заново. И снова его что-то не устраивало, он двигал пластмассовый натюрморт, выстраивал композиционный центр, добивался единственно верного фокусирования и колористического единства. И так во всём, включая развешанные в прихожей пальто и утварь на кухонных крючках. Жену прямо колотило.

Правдоискателей не любит никто, особенно начальство. Сигизмунд был тем самым яйцом, которым не прошибить стену. Воином, который один в поле. Копьём, с которым рыцарь летит на ветряные мельницы.

По трудовой книжке он числился на заводе художником-оформителем. Работал без огонька, ему было нестерпимо скучно расписывать цеховые лозунги и плакаты, декорации в лекционном и концертном залах, украшать заводскую столовку к юбилеям и поминкам.

В нём томился потенциал совсем иного рода. Направление, в котором он писал для себя, называлось «примитивизм». Кажется, ну рисуй ты нормальные картины, скажем, «Девушка со сметаной» или «У колодца», – а не эту сюрреалистическую мазню и уродцев.

Хотя ушлые живописцы и на мазне прилично зарабатывали. Жена пыталась разбудить в нём творческую зависть и амбиции. Ссылалась на Сальвадора Дали, который якобы хвастался: «Я успешен, потому что вокруг много богатых олухов». Цитировала Малевича: «Нарисовать любой дурак сможет, а ты попробуй продай». Может, и вправду так говорили, а может, конкуренты возводили поклёп.

Сигизмунд мечтал когда-нибудь удостоиться премии или гранта. Вот ко Дню эколога городская администрация объявила конкурс «Береги планету» на лучший тематический рекламный стенд.

Его работа произвела скандал. На большой, пять на семь метров, ткани была изображена речка, в которую хлестали чёрные струи. Возвышались мусорные свалки величиной с многоэтажные дома. Торчали узнаваемые трубы, из которых клубился чёрный дым. По городу катились машины со скелетами за рулём. По улицам дефилировали скелетки с глазастыми черепами в шляпках. Тут же под ногами путались маленькие скелетики с грузовичками на верёвочках и куклами в руках. Катились детские коляски, в которых восседали совсем крошечные скелетёныши в кружевных чепчиках, с пустышками в костяных ротиках.

С одной экологиней стало дурно, подруга, обмахивая её, крикнула: «Хоть бы детей пожалел!»

– Значит, задело, узнали себя? Страшно стало, до сердца дошло? – кричал Сигизмунд, сворачивая полотно. – А как иначе вас, непробиваемых, проймёшь?

Потом местный ликёроводочный завод бросил клич: разработать дизайн бутылки и этикетки в духе русского фольклора.

Комиссия с любопытством вертела образец: «Форма какая необычная. Это что же?»

Он объяснял:

– Козье копыто в натуральную величину, стандартный объём 250 граммов. В принципе, если дно из толстого стекла, можно запроектировать стограммовый «мерзавчик». Называется «Братец Иванушка».

Разворачивал вздрагивающими от волнения руками эскиз наклейки: изумрудная травка, хорошенький мальчик в рубашечке наклонился над копытцем. Спереди-то мальчик, а сзади колдовство уже начало действовать: оброс кудрявой шёрсткой и обзавёлся хвостиком. Над ним плачет, заламывает руки сестрица Алёнушка в сарафане. Поверху аркой пущена старославянская вязь: «Не пей, Иванушка, козлёночком станешь».

Ретрограды и душители из отборочной комиссии усмотрели в проекте пропаганду детского алкоголизма. Сигизмунд тут же на коленке превратил Иванушку в бородатого мужика, а Алёнушку – в домохозяйку в халате, со сковородником в руке: «Не пей, Ваня, козликом станешь!»

Женщинам из комиссии идея, в принципе, понравилась. Но проект всё равно забраковали. Посчитали, что, проводя ассоциацию с известным животным, он будет отталкивать основного потребителя в лице мужского пола.

Вот всегда талантливым людям суют палки в колёса, наступают на горло тупоносым, ханжеским бюрократическим башмаком.

Пришла осень, за ней зима. По выходным они выбирались на пленэр в парк. Сигизмунд, закутанный, как в плед, в Сонин полосатый платок, сидел на раскладном стульчике за мольбертом. Время от времени отвинчивали крышку термоса, разливали дымящийся чай.

Я приду к тебе через много лет,
Ты откроешь дверь на укол звонка.
И отпрянешь вглубь, разглядев на свет,
И прикусишь стон уголком платка.
И заваришь чай, как бывало встарь,
Добавляя часть своего тепла.
Я уйду опять от тебя в январь,
То ли час прошёл, то ли жизнь прошла.

– Цветаева? – спрашивал он.

– Нет. Виктор Мельм, поэт безвестный и несчастный, а значит, и высокой пробы…

Для него стало неприятным открытием, что Соня, как и его бывшая, не принимала эксперименты в искусстве.

– Существуют каноны, классика, вечная красота, – говорила она. – А у вас, Сигизмунд, палочки какие-то, человечки-огуречики.

В последний раз поссорились, когда, озябнув, пришли греться к Соне домой и он открыл в телефоне свою последнюю работу, называлась «Укрупнение колхоза». В первой части картины-триптиха изображено дырявое ведро. Человечки, сгибаясь, несут мешки со склада. В центре председатель, вскарабкавшись на мешок, по-ленински указывает верный путь. В заключительной части – мешанина из чёрной и красной краски: сосед не захотел укрупняться добровольно.

Соню покоробил намёк. И вообще, что это за картины-головоломки, которые приходится объяснять? Все эти абстракции, фиги в кармане, артхаус, так называемое искусство не для всех, из серии «Расшифруй бред наркомана»…

Она говорила всё раздражённее, а он мерил шагами комнату. Возле её рабочего стола остановился и машинально стал его прибирать – всегда так делал, когда нервничал.

– Как можно, Соня, вы же женщина. Картон, клей, ножницы – всё в куче. Знаете выражение: хаос на столе – хаос в голове?

– Не хаос, а творческий беспорядок, и если он вам незнаком – мне вас жаль. Я ведь не провожу параллель между пустотой на прибранных столах – и пустотой в головах.

Это был камешек в огород Сигизмунда. Он побледнел, влез в пальто и ушёл не прощаясь.

Городок гудел: австралийский меценат, миллиардер с русскими корнями, на просторах интернета наткнулся на Сигизмундову экологическую картину со скелетами. И захотел немедленно приобрести её в свою коллекцию за сумму с пятью нулями в австралийских долларах!

Всё пропало, подумала Соня. Мысленно она уже тысячу раз шла с повинной и мирилась. Но сейчас любой на месте Сигизмунда подумал бы, что Соней движет корысть, сребролюбие. Пока он был беден как церковная мышь – сидела не отсвечивала. А как разбогател – вот она я.

И вот Соня за переплётным столом резала марлевые полоски, проклеивала, шлёпала прессом и думала, думала. О том, что в возрасте человек подходит к некой дорожной развилке. Налево пойдёшь – старческую брюзгливость и брыли найдёшь. Направо пойдёшь – свет и кротость обретёшь, и мудрость семь раз отмерить и один раз отрезать. Разрушить дружбу – много ума не надо, а попробуй её воскреси.

От резкого, как укол, звонка забилось сердце. В дверном проёме разглядела на свет знакомый силуэт, и отпрянула вглубь, и прикусила вскрик уголком платка. И на кухне заварила чай, добавляя часть ли своего тепла, лимон ли с мёдом. И, наверно, вынула из буфета горький шоколад с миндалём…

На этом их оставим – взрослые люди, без нас разберутся.