Четвёртую зиму Алексей Снегирёв живёт в гараже. Купил он эту железную коробку за сущие копейки как вещь, вышедшую из моды. Люди нынче вовсе обленились: в соседний магазин, расположенный в пяти минутах ходьбы, и то норовят поехать на машине. Вот и держат легковушку во дворе, чтобы всегда находилась под рукой.

Бесхозных гаражей сейчас полно. Он, конечно, без угрызений совести легко мог бы поселиться самовольно, и ни одна душа бы не узнала, что гараж чужой. Но Алексей не такой человек.

Его мать Нина Георгиевна преподавала литературу и русский. Она не терпела три вещи – ложь, лесть и разгильдяйство. Лёшка вырос с обострённым чувством справедливости и ответственности. Но, как позже оказалось, именно это и стало причиной его жизненных неурядиц, можно даже сказать краха.

В силу характера Алексей Снегирёв не сумел ужиться ни с первой женой, Людмилой Ивановной, ни со второй, Натальей Вениаминовной. Первая занимала должность начальника отдела в городской мэрии, вторая была старшим кладовщиком в небольшой фирме, где они, собственно, и познакомились.

Алексей Сергеевич в разные годы трудился на ответственных должностях. Залогом успеха была его деловая хватка. И, главное, он не пил. Разве что изредка мог себе позволить за компанию граммов пятьдесят красненького.

С Людмилой Ивановной он развёлся из-за того, что она по уши влюбилась в молодого коллегу, чего даже не скрывала. Как у всякой женщины, которую неожиданно потянуло на сторону, нашёлся миллион причин обвинить в этом мужа. Алексей оставил ей трёхкомнатную квартиру, несовершеннолетних девочку и мальчика и переехал жить к матери. Нина Георгиевна с бывшей снохой поддерживала дружеские отношения, общалась с внуками, но на сына не давила, чтобы опять сошёлся с изменницей. Впрочем, к тому времени она уже открыто жила с тем любовником.

С Натальей Вениаминовной вышла та же история, но чуточку интереснее. Её он лично застал с грузчиком, рослым мускулистым парнем Ромкой-косым, когда невзначай заглянул к ней в вагончик, где располагалась конторка. Её напарница Зойка как раз отлучилась на обед в столовую. А она, выходит, времени даром не теряла, развлекалась. Это он определил по растерянному раскрасневшемуся лицу и суетливым движениям, которыми она торопливо одёргивала рабочий халат и поправляла выбившиеся из-под косынки волосы. А Ромка с глупой улыбкой застёгивал на груди лямку синего комбинезона, кося виноватыми глазами куда-то в угол.

Алексей молча закрыл дверь. Когда шёл по двору в контору, чтобы сей же момент уволиться, вспоминал мордатого Ромку, и то, какими глазами тот при встречах смотрел на него. При этом у грузчика, казалось, даже глаза сильнее косили.

Самое обидное, что после смерти матери Снегирёв не задумываясь продал родительский дом и всё до копейки вложил в невзрачный домик Натальи Вениаминовны, превратив его за два года в домище со всеми удобствами. Он-то рассчитывал, что трёхлетний сын, повзрослев, приведёт в дом жену, потом появятся внуки… А оно вон как всё некрасиво вышло.

И опять Алексей Снегирёв оставил жене дом, а сам ушёл доживать в гараж. Он уже был тогда на пенсии, и кое-какие деньжата водились. Первым делом сам провёл от столба свет, утеплил стены пенопластом, разжился небольшой чугунной «буржуйкой». А со временем обзавёлся и хозяйством. Приволок с ближайшей свалки кресло, диван, шкаф для посуды, даже книги, которые стали выбрасывать люди не от большого ума. У входа для красоты постелил небольшой коврик. К берёзе, росшей около гаража, прибил рукомойник и прикрепил осколок зеркала, чтобы бриться на свежем воздухе. Внутри же у него висело большое квадратное зеркало, правда, потускневшее от времени, зато в деревянной резной рамке. Чем не жизнь?

Одно Снегирёва тяготило: пресное житьё-бытьё без общения с живыми людьми. Этак недолго и в бирюка превратиться – подумал он как-то, дочитывая очередной роман. Целыми днями валяться на диване или, вот как сейчас, на лужайке перед гаражом и читать книги, оказывается, тоже надоедает. Решил он подыскать себе какую-нибудь необременительную работёнку, чтобы быть на людях.

А тут и случай подвернулся, встретил знакомого по прежней работе. Зная Сергеича как человека ответственного и непьющего, тот посоветовал своей сестре из управляющей компании взять его дворником. Снегирёв утаил, что живёт в гараже, да знакомый, собственно, и не интересовался.

Теперь Снегирёв трудился рядом со своим жильём, буквально в десяти минутах ходьбы, обслуживал дворовую территорию многоквартирного дома. Являлся он на участок очень рано и успевал управиться до восхода солнца. А потом просто ходил по вверенной территории, приглядывая за чистотой: где-то подберёт брошенную обёртку от мороженого, отнесёт в урну дымящийся окурок, а то и снова примется мести, увидев оставленный после уехавшей машины комок отвалившейся грязи. И всё это без ропота и жалоб.

Когда на улицу выходили местные ребятишки, Сергеич садился на скамейку, с тоской наблюдал за их играми. Время от времени он покупал шоколадные конфеты и угощал мелкоту. К нему привыкли. Даже стали оставлять под его присмотром грудничков в колясках. Он не отказывался.

Осенью, когда зарядили дожди и во дворе стало не так людно, Сергеич по дешёвке прикупил себе в ломбарде телевизор. Жизнь совсем наладилась.

На соседнем участке дворником работала женщина по имени Люба. Она была одинокая, проживала неподалёку в двухэтажном общежитии. И стал Алексей Снегирёв замечать, что она при случае всегда старается оказать ему знаки внимания. То угостит пирожком, то без причины заведёт пространный разговор о том, что женщинам в наше время живётся нелегко, тем более одиноким, потому как нет рядом крепкого плеча. Сергеич в таких случаях обычно уходил мести двор.

Но он уже тогда подумывал о предстоящей зимовке в металлическом гараже. Это была его первая зима вне тёплого дома, и он слегка пугался подступающих холодов. Поэтому, когда Люба однажды пригласила его в гости, не отказался.

– Вот так я и живу, по-простому, – сказала женщина, когда они вошли в её тесную комнату.

Сергеич даже слегка разочаровался, увидев обстановку, которая ничем не отличалась от обстановки в его гараже: такой же продавленный старенький диван, облезлый шифоньер, телевизор, кухонный стол, два табурета. Зато сразу заметил две порожние бутылки из-под водки за шифоньером. Нетрудно догадаться, чем занималась после работы Люба от неустроенности в личной жизни.

– Располагайся, – предложила она, немного стесняясь вынужденной убогости своего жилья, не ведая о его настоящем житье-бытье.

Когда он, сняв рабочую куртку, присел на скрипнувший пружинами диван, Люба засуетилась, как всякая радушная хозяйка, принимая гостей. На закопчённой до черноты сковородке разогрела на электроплитке жареную картошку, выловила в стеклянной банке вилкой три солёных огурца, выложила их на щербатую тарелку, поставила два гранёных стакана, наскоро вытерев их изнутри полотенцем. Снегирёв с нескрываемым интересом наблюдал за её деловито-размашистыми движениями.

– Не мешало бы по такому случаю, а, Сергеич? – хохотнула она, блестя оживившимися глазами, когда доставала бутылку водки из-под стола. Что удивительно, бутылка была ещё непочатая.
– Угу, – кивнул Снегирёв, пересаживаясь с дивана на табурет.

Люба торопливо налила граммов по сто пятьдесят.

– Ну что, Сергеич, будем, – сказала она, чокаясь.

Вытянув губы трубочкой, женщина пила мучительно долго, деликатно отставив мизинчик. Чтобы её не обидеть, Снегирёв сделал пару маленьких глотков. Люба выпила до дна и стала закусывать, наблюдая из-под прикрытых век за жующим огурец Сергеичем. Как-то быстро захмелев, она вдруг отложила вилку и порывисто обняла мужчину, впилась мокрыми губами в его рот. Сергеич, содрогнувшись, решительно отстранил её и поднялся.

– Ты чего, обиделся, что ль? – не поняла она. – Так ты не думай… я не со всяким…

Снегирёв взял свою куртку, одеваясь, встал у двери.

– Люб, ты извини, ничего у нас не получится, – сказал он мягко и вышел из комнаты.

– Да пошёл ты! – стонущим голосом выкрикнула Люба, прошла к дивану и, вытянув рабочие чёрствые руки, упала плашмя. Уткнувшись лицом в подушку, в голос заревела, вздрагивая по-девичьи худенькими плечами.

А Сергеич с того дня клятвенно зарёкся иметь хоть какие-то дела с женщинами. Но, как говорится, никогда не говори «никогда». А зиму он пережил вполне благополучно, если не считать дровишек, которых требовалось немало. Но дрова на свалке не переводились.