Мы подружились, когда мне было четырнадцать, а ей, не знаю, где-то около тридцати пяти. Проходя по улице мимо, я всегда заруливала к её покошенному двухэтажному домику с двумя подъездами. Глядя со стороны, сложно было представить, что в нём могли уместиться аж шестнадцать квартир!

Пространство было грамотно поделено, и внутри умещались крохотные кухоньки два на два метра (а может, и того меньше), ещё более крохотные туалеты, изначально незапланированные, и, кстати, довольно просторные комнаты. Эти дома были построены как времянки в пятидесятых годах. Но срок службы времянок растянулся на неприлично долгое время. Несколько поколений выросло в этих потемневших от времени деревянных стенах. Планки их на ощупь были шершавыми и тёплыми, как ладонь бабушки.

Внутри – вечно сумрачные подъезды с самым разнообразным набором запахов: от жареной рыбы, борщей да котлет до сигаретного дыма, перегара, псины и кошачьего аммиака, режущего глаза. Всё это пытался загасить хлор, но силы его не бесконечны, и в итоге он сдавал свои позиции и постепенно угасал, сплетаясь с подъездным амбре в единое целое. Глядя в темноту сквозь лучи, протиснувшиеся за тобой в дверной проём, можно было разглядеть зависшие в плотном осязаемом воздухе тонкие шерстинки. От них чесались глаза, нос, лицо – в принципе, ничего необычного. Никто никогда не обращал на всё это внимания. Обычная жизнь в обычном доме.

Казалось, никто не видел этой разрухи, ведь она была чем-то естественным, данным от рождения. Держась за шершавые перила (из-за облезшей местами краски, обнажившей под собой ещё более старые слои), я поднималась по еле видимым в темноте, скрипящим маленьким лесенкам и, упёршись в обитую дерматином дверь, толкала её и без стука заходила вглубь.

Внутри было бедненько. В комнате, сразу открывавшей свои объятия, виднелись панцирная кровать, платяной шкаф и сервант со стеклянными дверцами. Там, за стеклом, стояли настоящие сокровища. Мне сразу с порога хотелось бежать любоваться ими, но нельзя. Нивхи так себя не ведут. Потому, сдержав первый свой порыв, иду на кухню.

На кухне всё как у всех: газовая плита с двумя конфорками, тумбочка, стол с клеёнкой и два стула. На окне с деревянными рамами – молочный ажурный тюль. Такой же висел в комнате, я знала это, но, выбросив из головы навязчивую картинку, подходила к столу и выкладывала шоколадку.

Как я их добывала тогда, уже и не вспомню. Помню только, что это было очень важно для меня – поделить свою добычу с ближним. И чтобы она заметила это и улыбнулась. И она улыбалась, обнимала меня, затем ставила чайник и доставала тазик с горкой пухлых лепёшек. Ох, как я их любила! Мы все их любили в то время, когда мне было четырнадцать. В любом доме, куда ни зайди, можно было обнаружить мешки с мукой и тазики с горячими лепёшками. Я сама научилась их делать чуть ли не с пелёнок!

Налив чаю, она усаживалась напротив, и начинались беседы, долгие-долгие. Я делилась своими подростковыми проблемами – мне они тогда казались горестями мирового масштаба! Она кивала и в ответ рассказывала про своё детство. Наливали по второй кружке, и всё начиналось по новой. Я несла всякую чепуху, жаловалась на непонимание родителей и жестокую несправедливость вообще всего общества. Мне казалось, мир против меня.

Она слушала так, словно это было важно для неё. Иногда включала музыку на стареньком магнитофоне и учила меня танцевать. Вернее, это я её учила двигаться плавно и женственно. Отматывая ленту назад, понимаю, что это выглядело довольно забавно: танцующие и смеющиеся в крохотной кухоньке размером два на два две чудные девушки. Солнечная пыль, проникавшая сквозь ажурный тюль, садилась на наши волосы и одежду. Садилась на остывший чай и лепёшки. Пыль – это ничего, это нормально считалось тогда и привычно. Вся наша жизнь казалась этой пылью, зависшей в густом воздухе бытия.

Насмеявшись, она звала меня в комнату, где приглашала к волшебному шкафчику с сокровищами, и я еле сдерживала шаг, чтобы не разогнаться и не побежать к нему, чтобы не показать, как мне хочется хотя бы просто любоваться на пузырьки, расставленные аккуратно на полках, на палетки с тенями и румянами, тюбики с помадами, тональным кремом. Мне казалось тогда, что она богачка, натуральная богачка и самая счастливая женщина на свете!

Дрожащими руками я открывала дверцы и тянулась к заветному, к тому, что снилось мне по ночам, к тому, на что я ходила любоваться в магазины. Она наказывала мне накраситься ярко и красиво, чтобы щёки блестели, а сама вновь возвращалась на кухню – готовить еду и слушать музыку. Я же набрасывала на своё лицо просто тонны косметики и в конце, как завершающее волшебство, прыскала на себя по пшику из каждого пузырька духов. Она выглядывала из кухни и заливисто смеялась надо мной.

– А ну-ка, покрутись!

Я крутилась.

– Почему от тебя не пахнет пудрой? И скулы не блестят. Почему? – кричала она.

– Я не люблю быть слишком яркой, – робко отвечала я, и она опять смеялась.

В итоге подходила и дорисовывала мне аккуратные стрелки, подрумянивала щёки, подводила губы яркой помадой и показывала, как правильно поджать губы, чтобы пигмент лёг на них плотнее.

У неё были дети: двенадцатилетний сын и пятилетняя крошка-дочь. Я общалась и с ними тоже, но почему-то плохо помню эти моменты. Словно на память накинули вуаль и не дают её приоткрывать: запрещено. Когда её сын заходил в дом и видел меня, он всегда, как мне казалось тогда, театрально ахал: «Какая ты красивая!» – а я делала вид, что ничего не слышала.

Да и некогда было, честно говоря. Надо было спешить, спешить покорять этот мир, бежать со всех ног на улицу, на дороги, в подворотни, в подъезды к друзьям, чтобы все увидели, все почуяли, до чего же я красивая и душистая! Мне и вправду казалось, что люди оглядываются вслед и нюхают мой шлейф. И сама, принюхиваясь, прислушивалась к себе: кто я?

Не знаю, как всё закончилось. Этот отрезок тоже совсем не помню. Словно ленту памяти достали из моей головы и стёрли огромный кусок, размером с однокомнатную квартиру в старом двухэтажном доме с вечно тёмным подъездом.

Лишь спустя много времени я вдруг обнаружила, что всё, оказывается, закончилось. Дом снесли, а вместе с ним и то светлое, как мне казалось тогда, время – с тёплыми шершавыми стенами, горячими лепёшками, сладким чаем и ароматами настоящих духов, которые могли испортиться, если их долго хранить. Она погибла, дочь забрали в детский дом, сын остался один. Много лет спустя он женился на моей сестре и некоторое время был счастлив. Раз мы сидели на кухне, что-то обсуждали, вспоминали детство, юность и всё на свете. И тут он говорит мне:

– Мама била нас, когда напивалась. Особенно мне доставалось. И кипятильниками била, и шлангами. Когда она накидывалась на сестрёнку, я заворачивал её в куртку, совсем крошку, и бежал куда глаза глядят.

Я молчала во все глаза: как так?

– Раз я хотел удавиться, так устал от всего этого, просто сил никаких не было. Зашёл домой за верёвкой, а там ты, такая красивая и такая улыбчивая! Мне показалось тогда, что ты принцесса! Прекрасная, недосягаемая принцесса! Луч света в тёмном царстве. И я передумал.

Не помню, что ответила. Помню только это ошеломление:

– Мама била?

– Хотел удавиться?

– Я принцесса? Что ты такое говоришь?

И потом я долго перебирала эти слова в голове, не понимая, почему не замечала тогда трагедии в этой семье. Для меня их дом всегда казался островком, где я могла спрятаться и побыть немного собой. Может, редко бывала? Или потому что очков тогда не носила? Где были мои глаза? Почему я была такой эгоисткой? Почему не понимала, что этот старенький магнитофончик, лепёшки, шкаф с косметикой и солнечное окно с молочными занавесками – это всё, что было у её семьи? А мне тогда казалось, что она богачка, настоящая богачка, и нет никого счастливее её детей!

Я тогда тоже скиталась, жила где попало. А он через много лет осуществил задуманное. Но это уже совсем другая история, я не буду её рассказывать. Мне очень жаль, что в тот момент меня, да и вообще никого из близких, не оказалось рядом.

Какой я помню его мать? Сейчас не нарисую образ, но помню, что у неё были чёрные волосы и очень светлая кожа. Вообще, странно, что нас, нивхов, называют «тёмненькими». Мы не все смуглые: кто-то белокожий, как сметана, кто-то смуглый, как кофе с молоком. Я – нечто посередине между ними.

Была она ростом чуть выше меня, худощава, но мускулиста, что ли. Помню, меня удивляли икры на её ногах – такие сильные. Неудивительно: раньше в интернатах спорт стоял чуть ли не на первом месте. Все выходцы из него постоянно участвовали в разных видах соревнований и часто обогащали наш район медалями. И она не исключение. Я не помню её глаз, но знаю, что они были красивые и необычной формы. Характера она была боевого, задиристая такая нивхка! Иногда она говорила мне: если кто обидит, только скажи – всех убью!

Много лет спустя её повзрослевшая дочь сказала, что никакая она не была задиристая. За себя заступиться не могла, не то что за меня. И что у неё не было друзей, кроме меня.

Господи, мне не хочется верить таким словам. Это неправда, неправда! Закрываю глаза и приоткрываю пелену совсем ненамного, так, чтобы увидеть тот дом, тот подъезд, ту светлую квартиру и окна за молочной вуалью. Мы танцуем на осколках памяти, и на нас слетается пудровая пыль со шкафчика с битыми стёклами, и падает свет из окна, яркий-яркий! Такой яркий, что ничего не видно!

Ей было тогда что-то около тридцати пяти, но на вид – около двадцати пяти. Я не знаю, почему она дружила со мной, совсем глупой тогда, околочетырнадцатилетней…