Люди моего поколения смотрели на армию как на школу жизни, которую должен пройти каждый молодой человек. Не служившие парни считались не совсем полноценными.

Я прошёл эту школу жизни с ноября 1963-го по август 1965 года уже в довольно зрелом возрасте – после окончания Арзамасского государственного пединститута. Тогда служба длилась три года, а для тех, кто имел высшее образование, – два, но при условии, что успешно пройдёшь двухмесячные курсы подготовки офицеров запаса. По новому приказу Министерства обороны от 1964 года призывники, имеющие высшее образование, должны были служить только год. Однако мне «повезло»: я служил по старому приказу два года. И первые семь месяцев учился в школе радиотелеграфистов.

В учебную часть мы прибыли ночью. Нас разместили в полуподвальном помещении, а утром, до завтрака, повели в баню, где мы вымылись и переоделись в новенькую военную форму. Нам выдали кирзовые сапоги, которые предназначались на все случаи жизни в течение семи месяцев, то есть на время учёбы.

После завтрака привели в казарму. Меня удивило, что в огромной казарме все кровати двухъярусные. У изголовий стояли тумбочки, у ног – два табурета. Тумбочки предназначались для хранения туалетных принадлежностей. На табурете перед сном укладывалась на ночь одежда солдата: брюки, гимнастёрка, головной убор. Рядом ставили сапоги.

Нам объяснили, что двухъярусные кровати – это временное явление, и только на два дня. После проверки слуха в радиоклассах в казарме останется только половина новобранцев, и верхние ярусы уберут. Солдат, у которых слух признают недостаточным для подготовки радиста, отправят в другие части.

Проверка слуха в радиоклассе показала, что я годен, а мой сосед по верхнему ярусу – нет.

На вечерней поверке объявили, что ночью по тревоге поднимут для построения только тех солдат, которых признали негодными для службы в этой части. Ночью объявили тревогу, мой сосед сверху быстро оделся и выбежал в коридор для построения, чтобы выбыть из части навсегда. А утром по команде «Батарея, подъём!» я, надевая сапоги, обнаружил, что они разные. И понял, что это дело рук исчезнувшего соседа – весьма рослого и крупного парня, кстати, моего земляка, арзамасца. Он спросонья влез в свой сапог и мой.

Представ перед старшиной в сапогах разной высоты (один ниже колена, другой чуть выше), я изложил ему свою жалобу. На что старшина развёл руками и объяснил, что ни новых, ни старых сапог нет, придётся ходить в этих до конца срока службы в учебке.

На этом приключения с сапогами не закончились. Учебные тренировочные занятия по азбуке Морзе и телеграфному аппарату проходили в зданиях с печным отоплением. Каждое утро до общего подъёма солдаты, назначенные истопниками, должны были топить печи. На эту работу подбирались ответственные и дисциплинированные ребята, к числу которых командиры отнесли и меня.

Однажды наша батарея находилась в наряде по столовой. Меня назначили в посудомойку, где на кафельном полу всегда стояли лужи воды. После суточного наряда мои сапоги промокли и квакали, как лягушки. Через сутки ожидался наряд в караул, где в мокрых сапогах в холодное время невыносимо нести службу. И я решил, не теряя времени, подсушить сапоги. Сняв, поставил их у печки с открытой дверцей, откуда их обдавало жаром. Но, когда стал их надевать, сразу же понял, что пересушил обувь, сапоги покоробились. При надевании голенища обоих сапог треснули с задней стороны, образовались огромные дыры.

Добравшись до казармы, я обратился к старшине за помощью. Тот сходил в каптёрку и принёс два лоскута кирзы, вырезанных из голенища старых списанных сапог. Аккуратно пришив заплаты, я жирно смазал их гуталином. Вид спереди у сапог теперь был вполне приличный, несмотря на разную высоту. Ну а сзади никто не видит. Беспокоило меня лишь одно неудобство: сапоги стали маловаты и натирали пятки до кровавых мозолей.

На другой день батарея заступила в караул, и меня как ответственного и дисциплинированного солдата назначили на пост №1 – нести службу в штабе у знамени части. Конечно, я мог бы пойти к командиру батареи и пожаловаться на плохое самочувствие, но нытиков, которые по поводу и без повода бегали в медпункт, в армии не любили. И я решил мужественно перенести боль от мозолей, но отслужить суточный наряд.

Караульное помещение находилось недалеко от штаба части, поэтому смена часового главного поста занимала минут пять. Зато, когда заканчивалась очередная смена, часовой с поста №1 должен бежать с разводящим и группой солдат несколько километров по периметру забора вокруг части, чтобы сменить часовых на всех постах. И таких пробежек за сутки на каждого часового выпадало четыре.

Свою первую смену с 18.00 до 20.00 на посту №1 я выдержал, несмотря на боль в пятках. Потом, сдав пост очередному часовому и вместе с разводящим и группой солдат обежав все посты, вернулся в караульное помещение, где приходил в себя перед заступлением на пост №1.

И вот скоро два часа ночи. Заканчивалась вторая смена, пятки невыносимо ныли от кровавых мозолей. Тревожило, что через несколько минут с приходом разводящего со сменщиком придётся опять бежать несколько километров. Это испытание я мог перенести, если перемотать портянки, которые сбились и больно давили на мозоли.

Знамя части находилось в конце глухого коридора длиной 30 метров, куда по обе стороны выходили двери кабинетов штабных офицеров. По инструкции в дневное время надо стоять у знамени с автоматом в руках по стойке «вольно», а при приближении офицеров – по стойке «смирно». В ночное время, когда в штабе оставался лишь один часовой, он мог ходить по коридору вперёд-назад все два часа смены. О моём случае в инструкции ничего не было сказано, и я решил до прихода разводящего перемотать портянки. Это я сделал секунд за тридцать, даже не снимая автомата с плеча, лишь прислонившись к стене. И вдруг слышу: «Кто инструктировал вас так нести службу на посту?»

Поднимаю голову и вижу командира части. От такой неожиданной встречи в два часа ночи в полуосвещённом коридоре штаба части я чуть не присел. Не дождавшись моих объяснений, командир быстро ушёл. Как он оказался здесь в такое время? Видимо, работал в своём кабинете ночью.

В эти минуты закончилась моя вторая смена. Пришёл разводящий со сменщиком, и мне опять пришлось пробежать с ним несколько километров. Но на этот раз боли я не чувствовал. Голову сверлил вопрос: что будет со мною дальше?

В караульном помещении меня уже ожидал командир батареи, вызванный посыльным по приказу командира части. Мне было стыдно, что его, уже немолодого человека, подняли из-за меня ночью.

– Ну, рассказывайте! – обратился он ко мне подчёркнуто вежливо, но раздражённо.

Я выложил всё как на духу.

– Значит, мозоли на пятках? Показывайте, – продолжил командир батареи, не повышая голоса.

Я снял сапоги, размотал портянки и с болью поочерёдно отодрал их от пяток. Пятки кровоточили.

– Повернитесь ко мне спиной, – приказал офицер.

Я повернулся. Командир батареи внимательно и очень долго рассматривал мои окровавленные пятки, ничего не говорил, видимо, принимал решение. А я тайно надеялся, что он отправит меня в медпункт.

– Повернитесь. Три наряда вне очереди. Марш на кухню!

Своё решение командир батареи высказал всё тем же вежливым и несколько раздражённым тоном.

Три дня я драил полы на кухне, в посудомойке и других подсобных помещениях, таскал с улицы дрова к плите, чистил картошку. В казарму меня отпускали только переночевать. На ночь я стирал портянки, а утром прикладывал к больным пяткам по куску белой ветоши, выдаваемой каждому солдату на подворотнички к гимнастёркам. И лишь потом обворачивал ноги не совсем просохшими за ночь портянками. Размокшие от воды сапоги уже не давили на пятки.

В этих кирзачах я так и дослужил до положенного срока их обмена. Носил их повседневно, ходил в наряд по столовой, ещё много раз стоял в карауле у знамени части, на караульных вышках, участвовал в военных смотрах.

Кстати, несколько раз в начале службы в нашей учебке устраивались смотры, во время которых офицеры интендантской службы части и даже военного округа проверяли обмундирование молодых солдат. Часть выстраивалась на плацу, а офицеры осматривали каждого военнослужащего с головы до ног. Когда очередь доходила до меня, вернее до моих сапог, на лицах проверяющих появлялось недоумение. Сразу же вызывали старшину и задавали ему вопрос:

– Почему солдат обут в такие сапоги? – и далее следовало краткое резюме: – Немедленно заменить!

– Есть заменить! – слышал я ответ старшины. Но проходил смотр за смотром, а сапоги мне так и не заменяли.

Правда, оставался вариант решения этого вопроса: купить новые сапоги в солдатской лавке. Но жалованье солдата тогда составляло всего 3 рубля 80 копеек в месяц, и его хватало только на покупку туалетных принадлежностей. Просить деньги у матери, которая получала 60 рублей, я не решался – было очень стыдно.

Зато каким праздником стал для меня тот долгожданный день, когда спустя семь месяцев службы мне выдали новенькие кирзовые сапоги! В них я продолжил службу как командир отделения, будучи уже младшим сержантом и радиотелеграфистом в одной из ракетных частей Белорусского военного округа. Но это уже другая история.