Март в этом году невероятный. Такая теплынь в Москве и в конце апреля-то не всегда случается. А здесь на тебе – чистый Ташкент.

Кошка Муся тут же перебралась на лоджию. Возлегает на столе, как хмельная гетера на древнегреческом симпосии. У неё на этом самом столе свой персональный пляж. С воображаемым шезлонгом. Типа Чертановская ривьера. Или Битцевское Варадеро. Всё как полагается: сине-белое полосатое полотенчико от администрации отеля – в моём лице. Ласковый курортный бриз из форточки.

Обычно кошара открывает пляжный сезон на майские. Лежит тогда целый день, загорает, впитывает ультрамарин с витамином Д. С перерывами на поесть. В этом году она открыла сезон в марте. Чудеса. Глобальное потепление. Надеюсь, не только природное, но и душевное.

Да, тепло. Снег – вата в мелких осколках хрусталя – тает на глазах.

Граждане – блаженно-томные. Улыбаются на солнце, что младенец на сисю. Тихо переговариваются, словно мурлычут. Даже дети вроде бы перестали капризничать. Сидят молча на корточках, смотрят на бегущую воду в весенних ручьях. Жалко, что современные ребятишки кораблики не пускают. Ладно, хоть без смартфонов на ручьи смотрят. И на том спасибо.

Пошёл я на днях в парк. Гуляю. Хорошо. Состояние счастливого полусна накануне долгих выходных. Думаю: прямо сейчас уйти в нирвану или ещё помучиться? Отвечаю сам себе, как Сухов из «Белого солнца пустыни»: лучше всё-таки помучиться. Мне ведь ещё детей и внуков поднимать. Дело ответственное. Будем терпеть.

Иду. Птички вокруг переговариваются. Тоже преднирванно. Ещё не линявшая белочка, будто в замедленной съёмке, перебежала от одной кормушки к другой, пошарила там своими тоненькими педикюрными пальчиками, как будто в дамской сумочке, нашла какой-то только ей известный изысканный орешек, кокетливо с улыбкой сожрала и – буквально вознеслась на сосну. Хвост – как выхлоп из мотоцикла «Харлей Дэвидсон».

Прекрасно.

Продолжаю гулять. Тишина. Безветрие. Небо – голубее голубого. Вдруг слышу сзади очень громкий, трубный голос, даже не понял вначале, женский или мужской:

– Да ты – потомственный вырожденец!.. Я тебе всегда говорила и буду говорить… На твой затылок только посмотришь, и сразу ясно – потомственный вырожденец!.. Задница хорька, а не затылок! Молчи лучше… Ты походку свою видел?.. А?.. Это же побег Ленина из Мавзолея, а не походка. Тебя что, мама твоя от твоего несчастного рождения вместо молока микролаксом кормила? А спину ты свою горбатую видел? Верблюд двуногий! Молчи лучше!..

Я резко вышел из околонирванного состояния и похолодел. А это не про меня?.. Затылок… Ну, не то чтобы обратная сторона хорька, но… зрелище, прямо скажем, не античный зал Эрмитажа. Шумят, что называется, остатки камыша.

Ликующий сколиоз, опять же. Мне, помню, моя тётя Наташа, земля ей пухом, каждый раз после энной рюмки коньяка повторяла: «Твоим сколиозом, Вова, можно орехи колоть и заработать на этом много-много денег».

Походка. Мне ещё на сборах, помню, майор Скачковский говорил: «Курсант Елистратов, вы маршируете, как умирающий шакал».

Я обернулся. В нескольких метрах за мной шла маленькая худая женщина лет тридцати пяти, яростно вдавив смартфон в щёку, и продолжала громогласно вещать хриплым, но удивительно гулким голосом:

– Хочешь расстаться – расстанемся!.. Да. И не ори на меня, жертва слабительного! Я сама могу наорать на кого угодно не хуже Левитана. Найдёшь себе другую? Ищи-ищи, кладоискатель… Ха-ха-ха!

При этом «ха-ха-ха!» птицы с окрестных деревьев, смолкнув, хором вспорхнули в небесный аквамарин.

– Я знаю, кого ты хочешь найти. Ты хочешь найти не настоящую, умную, подлинную женщину, как я, а дуру по имени Только Физиология и Гигиена… Да!.. А вот орать на меня необязательно! Ты не Басков в рекламе и не Прохор Шаляпин в Пекинской опере.

Женщина прошла мимо меня и продолжила:

– Ага!.. Я понимаю, что ты гениальный айтишник. Программист Зависалов… Ага!.. Да-да, конечно, и ещё к тому же мастер спорта по дайвингу. Мистер Утопленников!.. Думаешь, головастик, ты царь морской?.. Нет, животное, ты протухший морепродукт!

Я развернулся и быстро-быстро пошёл в противоположную сторону. Ещё некоторое время долетало:

– Ага!.. Продолжаем набивать себе цену. Я знаю, что ты занимался карате. Самурай, страдающий от запора… Понятно!.. Это будешь всё своей Физиологии Гигиеновне рассказывать. А мне ты уже надоел хуже Трампа!

Наконец голос стих. Я завернул к старому яблоневому саду. Ручьи неистовствовали. Я постоял, послушал их тихий нежно-страстный шёпот. Пошёл дальше. Обогнул пруд. Зашагал вдоль бетонного забора.

Прошла мне навстречу бабушка со скандинавскими палками и собачкой в стиле «шерстяной взрыв». Пробежал, куртуазно перепрыгивая лужи, спортсмен в белоснежном костюме и алых налокотниках и наколенниках.

Бетонный забор был забором психлечебницы.

Как только я вспомнил про то, что это психлечебница, тут же до меня издалека донеслось до боли знакомое:

– Это я-то вредная женщина с повышенной кислотностью?.. Ты остроумный, да?

Я увидел слегка протоптанную тропинку, ведущую вправо от психлечебницы вниз, к речке. Утопая в снегу по колено, нервно добрёл до берега. В спину ещё вонзались затихающие вопли:
– Остри-остри, похоронный агент Юморевич!.. А моей квартиры тебе не видать!

Я, насквозь промочив ноги, добрался до прочищенной дороги, ведущей вокруг парка. Это был круг километра в три. Добравшись до своей улицы, нервно прислушался. Тихо. Ручьи журчат. Примирительно шуршат машины. Автобус вздыхает, как засыпающий кит. Никаких криков.

Дома: кошка лежит. Влизывает в себя витамин Д. Вроде бы всё мирно. Никаких двуногих верблюдов и протухших морепродуктов.

А с другой стороны, не переживи я всё это – и рассказа бы не было. На одном небесном аквамарине далеко не уедешь. Нужны миру, оказывается, и «потомственные вырожденцы с ликующим сколиозом». Типа меня.

Суровая штука жизнь. Поскорей бы, блин, в нирвану.