Маяковский воспевал «планов громадьё». А вот лично меня от бумажных планов знобит. Двадцать девять лет военной службы – сплошные планы: суточные, недельные, месячные, годовые.

Личные планы, планы работы отдела, которым я руководил, планы работы учреждения, где я был заместителем командира, а значит, планирование автоматически повисало на мне.

Планы комплексных и контрольных проверок воинских частей, кораблей и соединений. Планы проверок кораблей, уходящих на боевую службу.

Планы тренировок и учений, планы полевых выездов, планы парково-хозяйственных дней и планы самоподготовки.

Планы повышения квалификации сотрудников, планы подготовки к инспекторским проверкам, планы устранения замечаний, сделанных проверяющими лицами.
Планы регламентных работ с техникой и имуществом длительного хранения.

Планы мониторинга эпидемиологической обстановки в зоне ответственности. Планы проведения занятий, семинаров и конференций, планы санитарно-просветительной работы в закреплённых частях и на кораблях.

Мы утопали, тонули и захлёбывались в планах, постоянно забывая делать самое важное – вовремя ставить в соответствующей графе отметку о выполнении «вып», скреплённую личной подписью.
– Ну и где ваше «вып»? – грозно спрашивал очередной проверяющий, и я невразумительно мямлил в ответ нечто вроде «виноват», «исправлюсь», «исполнил, но забыл» и т.п.

В большинстве случаев проверяющий снисходительно сдувался по причине того, что его самого в своё время дрючили за эти самые «выпы». Сдувался и я сам, требуя наличие «выпов» в подшефных частях.

А вот в горячих точках, то есть на войне или в море, мы особо планами не заморачивались, живой работы хватало с перебором. Порой и туда добирались проверяющие и начинали ныть, типа «где ваши планы и ваши «выпы»?

Но ребята им отвечали так, что… и бумага не стерпит.

– Как можно так отвечать полковнику из Москвы? – возмущался командир, на что мой приятель, пославший проверяющего в пешее эротическое путешествие, отвечал:

– Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут.

Постепенно начинал понимать, что официальное планирование имеет очень мало общего с реальной жизнью. В моём рабочем черновом ежедневнике, неучтённом, не прошнурованном и не пронумерованном, настоящее, живое планирование велось подпольно, неофициально и хаотично. Я просто выписывал в столбик реальные проблемы и задачи, а после вычёркивал их по мере исполнения.

Порой проблемы нарастали, нагромождались друг на друга, как мартовские льдины в ледоход, и тогда хотелось материться и вопить от ужаса.

Однако по мере приобретения опыта я просто запирался в кабинете, садился за письменный стол и формировал проблемы в новый столбик по принципу первостепенности, а после начинал их решать. Тупо, методично и последовательно.

И происходило чудо – день, два, три, неделя, месяц, и тучи рассеивались, и брызгал из рваных облаков солнечный свет, а потом и вовсе небо становилось голубым… Главное – впредь не накапливать, не запускать, не утопать.

И, конечно, в глубине души издавна лелеялась мечта: «Вот ей-богу, уволюсь в запас и стану жить свободно и счастливо. Без всяких планов!»

Как там у поэтессы Алеси Синеглазой?

– Какие планы?

– У меня их нет.

Пью кофе зерновой и жду весну.
Меняю потихоньку тьму на свет,
А зябкий лёд – на тёплую волну.

Так я жил фактически все мои счастливые холостые двухтысячные: неторопливо пил кофе по утрам, глядя в окно на питерские крыши и деревья.

Написать новый рассказ, эссе, очерк, повесть? Разве можно такое спланировать? Вот я сажусь по плану за компьютер, а не пишется…

Или наоборот – по плану предстоит отбой, а меня накрывает вдохновение, и до рассвета барабаню по клавиатуре, прикладываясь время от времени к остывающей чашке…

Или в плане работа, а звонят друзья: «Какой рассказ, Вова? Белые ночи!.. Айда в город! До отплытия теплохода сорок пять минут!»

Или: «Бери такси и дуй в джазовый клуб на Литейный, 33!» Это, если что, в 23.30.

Или: «Товарищ полковник, нам предстоит срочно десантироваться в Ямские бани… И нейтрализовать, отпарить, обезвредить и притопить в бассейне женскую диверсионную группу!» Это, если что, тоже в первом часу ночи.

– А диверсантки хорошенькие? – спрашиваю при этом и, получив утвердительный ответ, собираюсь, как новобранец в учебке.

Или, допустим, по плану сон, а верещит мобильник, вернее, не верещит, а поёт «Доун’т уарри, би хэппи» («Не беспокойся, будь счастлив»).

И тут же голос юной подружки: «Вовчик, ты один? У меня девичник затянулся, я в одной остановке от тебя… Не хочу среди ночи предков дёргать, уступи до рассвета полдивана! А я тебя за это ой как отблагодарю…»

Какие тут планы? Продлилось это «ой как» до пяти утра, а потом – путаный сон мальчика Бананана… Потом кофе…

И надо бы работать – в полдень позвонит редактор, но она сидит напротив голенькая на высоком барном стуле, потягиваясь, неторопливо допивает третью чашку и говорит вполголоса с улыбочкой:

– Ну не торопись, притормози, расслабься! Ну, полюбуйся же!.. Ты же творческий человек! Для чего творческий человек трудится? Чтобы стать неповторимым, знаменитым, чтобы на него обратила внимание такая девушка, как я. Так вот, такая девушка у тебя уже есть. Куда теперь торопиться? Расслабься, восхищайся, отдыхай!.. Представляешь, сколько графоманов сейчас мастурбирует в одиночестве, подвывая от тоски? А у тебя всё сбылось! Через час я уеду, а ты выспишься, а потом поработаешь. А потом я снова к тебе приеду, и ты мне вслух в постельке почитаешь, ага?

В одиннадцать утра она уезжает, позавтракав и высушив моим феном густые каштановые волосы… А через час из Москвы позвонит редактор Миша и «полюбит» меня во все отверстия, вялого, сонного, а иссякнув, отпустит, взяв обещание через сутки представить текст…

Мишу можно понять – у него «дыра» зияет в очередном номере и нечем заполнить.

– У вас-то самого придуман план?

– План был. Хотите, тайну Вам открою…

Я в маленьком кафе пишу роман.

– О чём же он?

– О встрече двух героев.

А ведь и я любил сиживать с ручкой и блокнотом в маленьких питерских кафе. Где-то прочёл, что из окна таких кофеен Петербург очень похож на Париж, на праздник, который всегда с тобой… В парижских кофейнях любил писать Хемингуэй:

Я увидел тебя, красавица, и теперь ты принадлежишь мне, кого бы ты ни ждала, даже если я никогда тебя больше не увижу… Ты принадлежишь мне, и весь Париж принадлежит мне, а я принадлежу этому блокноту и карандашу…

Больной Александр Куприн тоже сидел в кафе и часами писал письма несуществующей женщине… Кто-нибудь воскликнет – вот дурачок! Однако не спешите осуждать бессмертного классика!
Были ли у них планы? У Куприна? У Хемингуэя?

И как это было у меня без всякого плана:

Однажды в предновогодние дни, где-то между католическим Рождеством и тридцатым декабря я сидел в похожей кофейне, медленно цедил густой как шоколад пахучий мокко со специями… Странно – новогодней ёлки в той кофейне не было, но воздух был пропитан ароматом хвои из детства, пропитан так, будто хвою из моего белорусского прошлого настаивали на кипятке в поршневом заварочном стакане, а потом распылили по всему помещению.

За столиком напротив сидела красивая девушка в стильной дублёнке, наброшенной на плечи. Это показалось мне странным, ибо в кофейне было тепло. А впрочем, девушка могла продрогнуть, гуляя одна по вечернему городу под плачущими сосульками…

Я пил кофе и смотрел на девушку. Девушка тоже пила кофе и смотрела в окно на загустевающий в сумраке город. Неожиданно наши взгляды встретились, и она улыбнулась уголками губ.

Когда я уходил, незнакомка вдруг спросила:

– Как? Вы уже уходите?

– Да, – ответил я.

– Странно, мне показалось, что вам совсем не хочется уходить.

– Не хочется, – признался я. – Это правда, я не очень хочу уходить.

– Тогда почему вы уходите?

А теперь я снова женат. И у меня дочь третьеклашка. И в кухне на стене красуется её РАСПИСАНИЕ УРОКОВ. Это её план, а значит, и мой. О чём бы я ни писал, мне надо утром отвести её в школу, а после уроков встретить, а ещё у неё дополнительные занятия по бисероплетению, мягкой игрушке, каллиграфическому чистописанию и основам программирования.

А ещё у неё тренировки в студии акробатического танца четыре раза в неделю. И я не просто должен отвести её туда и доставить обратно. Я должен выслушать, как прошли её занятия, что её волнует, чем она восхищена или, наоборот, обижена.

Пробовал отделаться обычным мужским «угу», на что малышка немедленно отреагировала:

– Ну, папа! Почему все папы говорят своим детям «угу», когда дети пытаются с ними чем-то поделиться? Ты слышал, о чём я тебя спрашивала?.. О чём?

«Какие планы? У меня их нет». Сейчас в моём понимании это несбыточная формула творческого счастья. Два раза в год на две-три недели я всё же остаюсь в квартире один, когда мои девочки, жена с дочерью, уезжают в отпуск.

И наступает сумасбродная жизнь без планов. Отменяется режим: день, ночь, утро, вечер. Я просто пишу, когда пишется, и сплю, когда спится. Единственный план задаёт ушастый тойтерьер Максюша, которого непременно надо выгулять.

Я пью кофе не по утрам, а когда просыпаюсь.

А просыпаться я могу и в час пополудни, если писал всю ночь…

Или, наоборот, могу проснуться в шесть утра и сесть за письменный стол.

Или в два часа белой ночью отправиться в бельгийский паб в соседнем доме. Для чего я туда иду? Бельгийские «Крик» или «Бургонь» можно купить с вечера и выпить дома. Но писателю порой важно услышать, как огненноволосая барменша возвещает при его появлении ночным завсегдатаям: «А это наш Хемингуэй!.. Добро пожаловать, Мастер!»

После такой прививки бодрости «местный Хэм», вернувшись в квартиру, уж точно будет писать, даже если накануне цедил за стойкой тёмный бельгийский «Бургонь», ирландский «Гиннесс», чешский «Вельвет» или «Делириум Ред» из вишни и бузины…

А можно без всяких планов просмотреть подряд пять-шесть любимых кинолент с фужером аргентинского мальбека или неповторимого «Чёрного удара».

Можно читать Юрия Полякова «Козлёнок в молоке» – книгу о писателях и творчестве, наслаждаться Чарльзом Буковски, или Эдичкой Лимоновым, или перечитывать Габриэля Гарсиа Маркеса…

– За что ты так любишь этих похабников-бунтарей Лимонова и Буковски? – спрашивает изысканная петербуржская умница.

– Они оба искренни в ущерб себе и честны. И перед собою, и перед человечеством, и перед временем. Именно в ущерб себе самим! А Маркес? Маркес вообще вне времени и пространства, а значит, и вне планов… У Маркеса один Мелькиадес чего стоит!

– Ты становишься ещё недоступнее, когда остаёшься один! – обижается близкий друг. – Давай спланируем встречу.

– Давай. Но только когда вернутся мои девчонки.

– А сейчас?

– Возможно. Но я не могу знать, что произойдёт со мной через час или через десять минут… Семейный человек – может, работающий человек – может, а я не могу и, значит, ничего не обещаю.
И как ему объяснить, что в такие дни я живу спонтанно, но при этом медленно процеживая сквозь себя время?

Недавно мне позвонил издатель-меценат.

– Как смотришь на то, чтобы издать твои избранные произведения? Скажем так, пятьдесят избранных рассказов? Деньги – не вопрос! Подумай над этим.

Я подумал. И даже составил оглавление возможной книги. Спустя пару дней перечитал избранные заголовки и вдруг увидел, что всё лучшее я написал в период отсутствия каких бы то ни было планов – житейских, творческих, любых…

«Какие планы? У меня их нет…»