Обычно не обращаешь внимания на людей, с которыми каждое воскресенье стоишь на литургии, с годами эта привычка оттачивается почти до рефлекса. Во-первых, это не полезно: всё внимание на службе должно быть обращено к Господу, а посторонние взгляды отвлекают от молитвы. Во-вторых, многие прихожане давно примелькались, так что изучать их лишний раз нет никакой нужды. Люди становятся фоном, «белым шумом» в твоей личной радиочастоте, настроенной на Бога. Даже когда все вместе поём Символ веры и «Отче наш».

С одной стороны, так и должно быть, но с другой, это плохо. Те, кто молятся рядом, сливаются в общую массу, как бы выносятся за скобки богослужения. А ведь «литургия» по-гречески означает «общее дело». Общая молитва, не только моя.

Так происходит на службах практически весь год. Но в Великий пост всё меняется.

На вечернем богослужении в Прощёное воскресенье происходит нечто, напоминающее церковное таинство. Во время чина прощения священник встаёт перед паствой на колени и произносит:
– Благословите мя, отцы святии и братия, и простите ми, грешному, елика согреших в сей день и во вся дни живота моего словом, делом, помышлением и всеми моими чувствы.

Прихожане также становятся на колени и отвечают батюшке земным поклоном. В храме то тут, то там раздаются нестройные выкрики: «Бог простит, батюшка!», «Прости тебя Боже!», «Отче, прости и нас, грешных!». Голоса вспыхивают, словно светлячки во мраке, затем все просят друг у друга прощения и снова становятся самыми обычными людьми, но теперь выделяются из общей массы. Точнее, массы уже нет, есть только все вместе и каждый по отдельности. Очень странное чувство. Сколько ни бывал на чине прощения, но к этому привыкнуть невозможно.

Но на то он и Великий пост, что нельзя не прийти искушениям.

Всякий раз в течение Святой Четырёхдесятницы возникают моменты, когда становишься оголённым проводом. Начинают раздражать вещи, которые прежде не задевали.

– Молодой человек, можно побыстрее! – торопит меня пенсионерка у кассы, пока я кладу покупки в пакет.

– Полминуты подождать не судьба? – гавкаю в ответ. – Или у вас трубы горят?

Вот зачем я вспыхнул как свечка? Какого рожна приплёл «горящие трубы»? Обычно пропускаю мимо ушей такие вещи, а тут словно с цепи сорвался.

Еду в метро, дремлю, и вдруг кто-то ткнул меня пальцем в колено. Открываю глаза, надо мной завис какой-то мужик, что-то показывает. Худой, не грязный, но одет бедно. Я не стал вынимать наушники из ушей, спросонья подумал, что мужик хочет устроиться на соседнем сиденье, где я разместил свою сумку. Убрал её, но мужик не сел. Двинулся дальше по вагону. Просто таким нехитрым способом просил милостыню.

Во мне боролись два противоположных чувства – сожаления и возмущения. Причём было жалко не столько мужика, сколько себя. Я не разобрался в ситуации, не сунул страждущему денежку. И даже когда всё стало ясно и на милостыню оставалось несколько секунд, предпочёл медлить. Упустил возможность сделать доброе дело!

С другой стороны, совсем обнаглели эти попрошайки, говорило второе чувство. Никакого уважения, никаких «красных линий». Мы для них просто дойные коровы! Скоро за руки будут хватать.

Стою на службе. Люблю занимать место с правой стороны ближе к середине храма, чтобы был виден престол. Народу не слишком много, но прямо передо мной вдруг встаёт дама, чуть ли не на носки наступает. Женщина, везде свободно, ты более подходящего места не нашла? И твоя дурацкая шапочка с помпончиком закрыла весь обзор. Вот что тебе, милая, помешало надеть обычный русский платок?

Спустя пару минут не выдерживаю, перемещаюсь в сторону. Помпончик больше не мешает, но и престол теперь скрыт. Блин, что вы за люди такие?

Очереди на исповедь у всех священников почти одинаковые, но движутся по-разному. У кого-то исповедующиеся «отщёлкиваются», как патроны из пулемётной ленты, кто-то исповедует более вдумчиво. Поэтому, если готовился к причастию, важно исповедоваться хотя бы до «Отче наш», иначе можно не успеть до выноса Чаши.

В тот раз я пришёл в храм до начала исповеди. Передо мной стояло человек восемь, но, как назло, исповедь затянулась. У кого-то уходило пять-десять минут, другие исповедовались гораздо дольше. Больше всех отличилась женщина в белом апостольнике, член местного сестричества. Сёстры милосердия ходят по больницам, посещают немощных стариков и инвалидов. Я полагал, что эта женщина, как дисциплинированная верующая, понимала, что позади неё народ, всем хочется исповедоваться в срок, но она исповедовалась больше получаса! Да и батюшка её не торопил.

Какие только мысли не лезли в голову! «Вот откуда у неё, без пяти минут святой, столько грехов? – твердил в голове вроде бы мой голос. – Могла бы и на всенощной исповедоваться, всё равно в храме, считай, чуть ли не днюет и ночует». О том, что самому следовало исповедоваться накануне на всенощной, голос стыдливо умолчал.

Странно, в другое время я не обратил бы внимания ни на женщину из сестричества, ни на прихожанку в шапке с помпончиком. Что со мной происходит? Хотя ни сестра в апостольнике, ни нищий в метро, ни барышня, закрывшая мне превосходный вид, не сравнятся с человеком, который вызывал у меня самое дикое раздражение.

До сих пор не знаю, как её зовут, хотя слышал, как священник несколько раз звал эту женщину по имени. Но я его не запомнил: то ли Тамара, то ли Галина. Дама неопределённого возраста, ходит вперевалочку. Мясистый нос, поджатые губы, крохотные тёмные глазки и смугловатая кожа рано состарившейся женщины, отдающая багрянцем. Верующая отдалённо смахивала на Елизавету II, если бы покойная королева всю жизнь трудилась в каком-нибудь вологодском колхозе. Как известно, герцог Эдинбургский в обиходе называл супругу Капусткой, вот и я по аналогии прозвал прихожанку Свеколкой.

Свеколка отличалась редкой бесцеремонностью. При этом она жутко хозяйственная, словно в каждой бочке затычка. Постоянно помогала причту по мелочи, что-то переносила, мыла, хлопотала у подсвечников, не забывая покрикивать на всех вокруг. Хотя, насколько я понял, в её помощи особо не нуждались. Свеколкины услуги принимали, наверное, чтобы не обидеть человека.

Она перемещалась по храму по произвольной траектории в самые неподходящие моменты. Могла на службе подойти к какой-нибудь знакомой и громко начать разговор:

– Ну что, Василий принёс канистры? Не принёс? Тогда в трапезную пусть зайдёт. Да и баки надо убрать. А чего не зайдёт-то? Так ты скажи ему, что я велела.

И наплевать, что в это время звучит Херувимская, все молчат и смиренно слушают хор. Но «Иже херувимы…» заглушал отрывистый лающий голос Свеколки. То же происходило и на Шестопсалмии, и даже во время проповеди. Как-то раз священник сделал замечание:

– Галина, не понимаю, это я читаю проповедь или ты?

Свеколка пристыженно умолкала, но ненадолго – её поведение совершенно не менялось.

Со временем я понял, что женщина слегка не в себе, но по какой-то причине выбрала себе такое назойливое «послушание». Голос Свеколки то и дело взрывался, отвлекая от молитвы, но все вокруг, как и я, смиренно терпели. Я утешал себя размышлениями о древних юродивых; некоторые из них даже устраивали дебош, прерывая литургию, и все боялись им перечить, в том числе священники. Верили, что в них говорит глас Божий.

Правда, до статуса юродивой Свеколка явно не дотягивала. Тёмная тётка, возомнившая себя чуть ли пупом мира. Меня постоянно раздражало даже не столько Свеколкино поведение, сколько всеобщая капитуляция перед нездоровой женщиной, постоянно выкидывавшей возмутительные коленца. Но в тот день, когда меня разочаровала сестра в апостольнике, я ещё не знал, что впереди ждёт кое-что похуже.

Сразу же за ней, презрев очередного прихожанина, уже намеревавшегося подойти на исповедь к батюшке, к аналою без очереди подскочила Свеколка. Ну уж нет! Впереди ещё три человека, а если эта хамка займёт минут двадцать, то всё пропало. Я собрался было сделать замечание, но вдруг услышал, как Свеколка громко плачет:

– Батюшка, прости меня, грешную… Прости батюшка! Благослови.

Священник благословил Свеколку, и она послушно ретировалась.

– Как думаешь, что происходит во время Великого поста? – как-то спросил меня знакомый батюшка.

– Бог становится человеку ближе.

– А в другое время Он разве далеко?

Эта мысль поставила меня в тупик.

– И мы не становимся Ему ближе, – вздохнул батюшка. – Когда и у кого получается провести Великий пост по всем правилам? Вот то-то. Но что-то ведь происходит.

– Да, что-то происходит.

– Просто мы начинаем видеть свои грехи, – пояснил священник. – Великие подвижники становились святыми не по причине аскетизма и подвигов, а потому что научились видеть себя насквозь. Почитай утреннее и вечернее правила – там практически все молитвы написаны великими святыми. А такое чувство, будто их придумали великие грешники. «Боже, очисти меня, грешного, яко николиже сотворих благое пред Тобою…» – написал Макарий Великий, которого современники при жизни величали «земным Богом». И что же в этой молитве неправда? Самое парадоксальное – всё в ней правда.

…Как-то утром я пришёл на службу позже обычного и увидел, как у дверей столпились те, кто также опоздал. Они могли пройти ближе к Царским Вратам, но стояли на задворках, видимо, смиренно посчитав себя недостойными находиться в глубине храма. А я подумал, что им на самом деле всё видно и слышно гораздо лучше меня. Решил, что в следующий раз, если опоздаю, тоже встану у дверей.

Где-то по-прежнему шумела Свеколка, но у меня в ушах так и остался тот её плач. После службы она выносила каким-то знакомым просфорки, что-то крошила на улице голубям… И я вдруг понял, что не могу без Свеколки. Пусть она мешает, пусть грубит, зато заставляет меня видеть всех вокруг и самого себя сквозь эти бесконечные «я», «я», «я».

Как же ты прекрасна, Свеколка. Или раба Божия Галина, или как там тебя? Только не забудь, пожалуйста, забрать канистры у Василия в трапезной.