Сложно мне с мамой. На днях разговаривали по телефону на тему рождения детей, её этот вопрос страшно беспокоит. Она безапелляционно заявила, что не надо слушать врачей. Всё равно у меня шансов помереть или не помереть в результате беременности и родов – 50 на 50, как и у здоровых.

А врачи как раз говорят о высокой опасности нового витка онкологии. Но мама требует: я ведь тебя родила, и со мной ничего не случилось. И ей по барабану, что у нас очень разные медицинские данные.

В общем, врачи – идиоты и жертвы ЕГЭ, даже старшее поколение. А я – мнительная эгоистка.

В ход пошли высокопарные речи. Дескать, я не понимаю, каково это – взять в руки своего ребёнка и как меняется жизнь, когда рождается собственный малыш. Почему же, отвечаю, прекрасно понимаю. Но иногда жизнь распоряжается по-своему.

В итоге этот якобы верующий человек заявил, что усыновлённый ребёнок не считается, потому что его не Бог даёт. В чём именно разница – ответить не может, мол, её поймут только те, кто родил своих.

Ну и, конечно, моё любимое: а иногда, наоборот, после родов внезапно появляются силы и здоровье. Ага, говорю, именно что иногда, а не как правило. Ты понимаешь, что такое надеяться на авось?

Оказывается, врачи не могут ничего предсказать, ничего рассчитать невозможно.

Я спросила, готова ли она к последствиям, если «авось» не проканает. А если вдруг меня не станет? Или, как минимум, вместо материнства я стану валяться по больницам, а муж будет вынужден зарабатывать в усиленном режиме, да ещё и ухаживать за мной. Ведь раз она уверяет в своей помощи, то ей тогда придётся встать на место матери, а не бабушки.

В ответ – новый круг разговоров, что я мнительная и вероятность всегда 50 процентов, как и у здоровых. И вообще, вон сколько случаев, что рожали, и всё нормально. А у скольких – ненормально? Нет, как об стенку горох.

Вопрос, кто важнее – гипотетический внук или уже сейчас существующая дочь с тяжёлым анамнезом, был воспринят с театральным смешком и блаженной улыбкой. Видимо, это означает, что невозможно сравнивать.

И всё это под соусом «я хочу, чтобы ты была счастлива». Однако мои слова, что не хочу подвергать риску здоровье и жизнь, – не услышаны.

Под конец попыталась устроить скандал, чтобы меня наказать. Разговор закончила словами, что пойдёт спать, ей «есть что обдумать» – её любимая манипулятивная фраза из моего детства. Намёк – мол, какая я хреновая выросла. И всё это с драматическими паузами, поджатыми губами, вздохами. А я не кинулась ничего выяснять, говорить дальше, убеждать её. В детстве и юности хватило.

Почти два с половиной года она молчала на эту тему и вот не удержалась, захотела узнать, что у меня на душе. Узнала – не понравилось. Так чего удивляться, что я редко с ней делюсь?

Маме надо, чтобы я родила сама и желательно естественным путём. Сколько раз я слышала это высокопарное: «Жизнь должна продолжаться!» Она прекрасно знает, что мне и самой бы хотелось детей. Но одно дело – быть здоровым человеком, а другое – если этого не дано. И пока я решаю проблемы со здоровьем, время, увы, работает против меня.

Она всегда была такой. Стоит высказать мнение, отличное от её, – она из кожи вон лезет, чтобы доказать твою ничтожность. В любом вопросе, вплоть до мелочей. Обязательно нужно оставить за собой последнее слово.

И желание контролировать мою жизнь, считать мою семью общей с родительской, а не отдельной, тоже было всегда. Это как если бы человек всю жизнь работал начальником, а тут раз – и пенсия. Не все с этим справляются. А рулить хочется, считать себя умнее всех – тоже. Всё должно быть, как она сказала, потому что так правильно. Не может отпустить внутри себя эти вожжи.
Отец раньше позволял ей делать что хочет, но сейчас встаёт на мою сторону – мы с ним оба понимаем: дай ей волю, она у меня поселится навеки, отпихивая от меня всех, вплоть до моих кошек. А ему этого не надо, он хочет, чтобы она оставалась рядом с ним.

Нет, я не сомневаюсь: если придётся помогать – она поможет, ведь когда я заболела и потребовалось несколько операций, оба родителя находились рядом, заботились, чуть ли не на себе меня таскали, когда мне было плохо.

Не хочу сказать, что мама совсем не меняется. Но ей очень трудно признавать, что я – не она. И что я не обязана следовать её рекомендациям.
Обдумав наш вчерашний разговор, мама признала свою неправоту. Объяснила, что просто пока не справляется с мыслью, что род может и не продолжиться. И потому вот так реагирует. Типа извинилась. Не обольщаюсь, жду следующую часть Марлезонского балета.