Недавно получил письмо от севастопольского друга. «8 марта я решил культурно посидеть в центре Севастополя, – пишет приятель. – Обследовал десяток заведений в Артиллерийской бухте, выбор остановил на самом молодёжном. Хотелось полюбоваться молодыми девками, посмотреть, как они отдыхают – лучше или хуже, чем во времена моей юности?

Сижу в расстёгнутой байкерской «косухе» на высоком барном табурете с длинными хромированными ножками. Все места на диванчиках заняты, зато открывается превосходный обзор на барное пространство и его обитателей, мальчиков и девочек 17–20 лет. Культурных, вежливых, хорошо одетых. В белых рубашках под свитерами и блузками, с красивыми манжетами и даже запонками. У многих девочек длинные льняные волосы, аккуратно зачёсанные назад, до талий и даже поп.

Улыбаются, не галдят. Не ругаются, терпеливо ждут свои бургеры и смузи в огромных красивых стаканах с трубочками. Удивительно, но я ни у кого не увидел алкоголь.

Мой заказ брутальнее – пиво, куриное филе и бекон с картофелем фри. Пиво подали в трёхсотграммовом фужере. На мою удивлённую реплику официант ответил, что вся посуда ёмкостью 0,5 занята цветами, которые мальчики дарят девочкам. А пива у них сколько угодно, всегда могут повторить. Цветы действительно на каждом столике. Тюльпаны, подснежники, мимозы…

Куриное филе и бекон под сырным соусом оказались такими вкусными, что я решил «догнаться» по-взрослому. Отправился в туалет, вынул из кармана флягу. После пары длинных глотков прочёл на белых стенах надписи. С удовольствием отметил, что мужские сексуальные желания за последние полвека не изменились, и в честь этого повода осушил флягу до конца.

Потом медленно вкушал голландское санкционное пиво и наблюдал за посетителями. Мальчики несли свойственную ухажёрскому периоду вдохновенную чушь, а девочки делали три дела сразу: благосклонно улыбались, ели и пялились в смартфоны, причём последние занимали девичье внимание куда больше, чем яства и болтовня сверстников. Интересно, думал я, какими надписями испещрены стены в женском туалете?

И все они, Володя, какие-то невротично-хрупкие, болезненно-примерные, боящиеся всего, что может обрушиться извне и нарушить их нездоровый покой.

Вспомнилось у хорошего поэта:


Анемоны анемии – вот кто эти девки! Точнее и не скажешь.

В конце концов мальчикам надоело болтать, и они тоже уткнулись в телефоны».

Мой ответ другу. «Клянусь, дорогой друг, стены женского туалета и в этом, и в других местах девственно чисты. Девочки, как правило, далеки от плотских мечтаний.

В середине 80-х я сидел в том же кафе с красивой Молочницей – так я называл девочку, продававшую детское питание в нашем микрорайоне. Молочница была юна, смугла, в халатике на почти голое тело. Помню, она игриво поинтересовалась, почему старший лейтенант, то бишь я, больше не покупает детские кашки и молочные смеси. Я ответил, что отправил семью в Ленинград и теперь пью только шампанское. Молочница поинтересовалась, можно ли принять у меня душ, дабы не тащиться по жаре через весь город в потной одежде.

Пять следующих вечеров она принимала у меня душ (невинно!), а на шестой отдалась и тут же стала ныть, что я женат и уже этим виноват перед ней. Тогда я привёз Молочницу сюда, и она с порога возжелала дорогущий коктейль «Загадка». Выпила пять «Загадок» подряд! Восемь лет спустя Молочница призналась, что так мстила мне, желая нанести материальный ущерб за то, что я воспользовался её прелестями.

Пьяную вдрабадан Молочницу я отвёз на такси домой. Поднял по лестнице, прислонил лбом к входной двери, нажал кнопку звонка и благоразумно спустился на пролёт ниже.

Дверь открыла мама.

– Это что? – всплеснула она руками.

– Эт-то всё! – ответила дочь и ничком повалилась в квартиру.

Спустя лет десять, в День святого Валентина, я снова сидел в том заведении, с красивой стриптизёршей Нонной. Почти весь зал заняли пары, причём девушки были намного младше кавалеров. Я оказался далеко не самым старым – 34-летний подполковник с 22-летней красоткой. Движимый роковой страстью, упивался тем, что моя девушка самая красивая и абсолютно все мужчины пасут её похотливыми взорами, а их спутницы сами не свои от ревности.

Нонна искусно разводила меня на моднющие зимние ботфорты. И развела-таки. Потом её мама, узнав о стоимости подарка, отлупила дочь этими сапогами и звонила мне, предлагала вернуть деньги. Кстати, мама стриптизёрши была просто чудо. Когда мы расстались с Нонной, она ещё несколько месяцев приносила мне по утрам омлеты и сырники.

– Женитесь на маме, д’Артаньян! – потешался сослуживец Вовочка, нештатный шут Балакирев нашей части.

Они были какими-то плотоядными, думаю сейчас. А нынче – травоядные?»

Вновь получил письмо. «Плотоядные – это в ту пору, – соглашается друг. – А нынешние смотрели бы лучше по сторонам и на партнёров за столиками. Не говоря уж о том, чтобы оказывать им знаки внимания вполне сформировавшимися губами, руками, бёдрами, всеми частями тел, которые в девушках так ценят мужчины. Хотя бы кокетничали, но, кажется, они утратили этот дар.

Может, они стесняются собственного взросления? Стерильные, слишком правильные, словно выведенные в пробирках и лишённые здоровых эмоций даже по отношению к ребятам, которые их сюда привели. Чинно, благородно поели лайт-салатики, выпили диетколу без сахара и безалкогольные коктейли. Сделали селфи с тарелочками бескалорийной еды. Безэмоционально расцеловались в щёчки и разошлись. А парни, уходя, расписали стены туалета мечтами об оральном сексе.

Наблюдая за этими девчонками, я почему-то хотел, чтобы они пили и требовали ещё и ещё бухла. Развязно зажигали на танцполе и орали непристойные песни в караоке. А если проще – были стихией, а не планктоном.

«Травоядность» нынешнего поколения мне не по душе».

Снова пишу другу. «Белой питерской ночью в двухтысячных я завис в ресторанчике на Петроградской. Сначала сидели с флотским товарищем и его супругой, а когда они меня покинули, за окном разразился тропический ливень. Заказал вина и стал ждать, пока дождь прекратится или утихнет настолько, что можно будет перебежками добраться до метро.

Постепенно ресторанчик наполнялся молодёжью, спасающейся от дождя. В основном это были студентки окрестных вузов – юные, мокрые и весёлые. Пили, что кому по карману: от шампанского до пива и чая. Хохотали, танцевали без музыки. Администрация заведения нисколько не возражала. Даже выставила колонку на барную стойку.

Наблюдая за девчонками, я чувствовал себя то Блоком, очарованным ресторанной незнакомкой, то героем шлягера «Ах, какая женщина!». А ещё я чуял среди них много своих в доску, родненьких. Оставалось только подойти, пригласить, угостить, поговорить… Но я так и не смог. Иногда в подобных ситуациях меня накрывает».

И снова читаю письмо друга. «Старики и взрослые всегда недовольны молодёжью: неправильно живут, фигнёй какой-то маются… И всё же мне ближе и понятнее мир, в котором девки хохочут, танцуют, бухают, да хотя бы и курят. Заводятся с полуоборота и заводят мужчин. Мы народ такой – душа нараспашку.

Но когда они все чистенькие, прилизанные сидят без эмоций рядом с парнями, изучая содержание мессенджера, а парни распинаются, ухаживают, говорят нежности, – с ужасом думаю: какие же из них бабы вырастут? Помнишь, какой-то журналист шутил, что неизбежно грядёт поколение старушек с татуированными копчиками? Так вот, грядущие старушки – просто ангелы по сравнению с этими никакущими хлорозными девками.

А парни что? Парни всегда были ведомыми. Захотят девки, чтобы мальчики не бухали, – и 95 процентов бросят пить. А вот взрослые мужики ради баб пить не бросят. Сечёшь разницу?
Помнишь, что писала Юлия Друнина?

Мы сами пижонками слыли когда-то,

А время пришло – уходили в солдаты!

И наше поколение тоже уходило. А эти… Эти «в солдаты» не пойдут. Представляю грядущий апокалипсис: люди пялятся в смартфоны, а интернета нет».