Это, конечно, не слишком оригинально, но мне очень нравятся старички. Парочки – он и она. Прожили вместе больше полувека. Сидят такие, помню, на скамеечке у моего подъезда пару лет назад, оживлённо обсуждают, как будет вкуснее борщ – если картошка в нём нарезана покрупнее или помельче.

Она, ясное дело, любит помельче, он – покрупнее. Азарт – как будто только в прошлый четверг познакомились:

– Да что ты её намельчила-то? А? Это же не крысомор! Ты туда, в борщ, ещё бы пюре натолкла.

– Помельче-то оно аккуратнее, интеллигентнее. Сидишь, жуёшь культурно, как научный сотрудник. А не как хряк африканский. Тебе бы, крокодилу, только брёвна кусать. Я вот для твоего удовольствия в следующий раз в борщ целиковые картофелины запущу! И чистить их не буду! Сиди и забивай их себе, как дятел, в рот киянкой.

– А ты их, бандитка, ещё и не мой. Чего их мыть-то? Чай не золото.

– И не буду.

– Тебе дай волю, ты мне в борщ гвоздей десяток насыплешь. Для навару… Накипь-то наварную, – хитро подмигивает он ей, – с гвоздей не забудь снять.

Он смеётся, она тоже. Минут пять трясутся от смеха. Потом вытирают платочками заслезившиеся глаза. Он зевает. Требовательно смотрит на неё. Она тоже зевает. Он:

– Вот, так-то лучше. Пошли уже. Обедать пора.

– Пошли.

Вот это всё по мне. Это – моё: Пётр и Феврония, Филемон и Бавкида, старосветские помещики, «бабушка рядышком с дедушкой» и тому подобные пенсионные пасторали. А вот шекспировские размордасти терпеть не могу. Утопить бы этого Шекспира, как Офелию, предварительно накормив феназепамом, как Джульетту, и придушив, как Дездемону.

Нет, про картошку в борще интереснее.

Я знал одну такую парочку старичков. Это было давно, в середине восьмидесятых. Вернее, лично с ними я знаком не был, но видел часто. О подробностях их жизни мне рассказал приятель, живший в соседнем доме.

Я у приятеля довольно часто бывал. В подъезде его дома сидели по очереди, через день, консьерж и консьержка. Тогда говорили жёстче: вахта. Соответственно – вахтёр и вахтёрша. Он и она. Это и были те самые старички.

Иван Петрович – толстенький, кругленький, весь розовый, улыбчивый, разговорчивый, шумный. Эмилия Генриховна – худая, стройная не по летам, серьёзная, обстоятельная, молчаливая. Сейчас их, разумеется, давно нет на свете. К тому времени им было уже далеко за семьдесят, поженились они почти сразу после школы. То есть страшно подумать, сколько прожили вместе. Считайте сами, если не лень.

История их удивительная. Иван Петрович родом из дворян. Потом стал убеждённым комсомольцем и коммунистом. Фронтовик. Всю жизнь преподавал диалектический материализм и научный коммунизм. Вышел на пенсию. Стал вахтёром. На своей вахте (табуретка, кухонный стол под белой клеёнкой с жёлтыми утятами, алюминиевая кружка, кипятильник, плитка прессованного зелёного грузинского чая, горстка барбарисок) он всегда сидел с красным карандашом в руке. На утятах – свежий номер газеты «Правда».

Это называлось: Иван Петрович работает. То есть выделяет красным «ключевые формулировки» и «коренные установки». Это его собственные термины. Первые он подчёркивает одной чертой, вторые – двумя. Существуют ещё «краеугольные моменты». Они заштриховываются красным. Наконец, есть «определения генеральной линии». Они заштриховываются, подчёркиваются двумя чертами, и рядом с ними ставятся три восклицательных знака. И так ежедневно из года в год.

После каждого «краеугольного момента» Иван Петрович радостно ударял ладонью по газете и громко произносил:

– Так держать, товарищи! Назревает момент!

После каждого «определения генеральной линии» он подскакивал, как мячик, и долго ходил туда-сюда по подъезду, приговаривая:
– Верный путь! Чеканная формулировка! Всё в соответствии с линией!..

Эмилия Генриховна была дочерью известного немецкого коммуниста. После краха Веймарской республики и прихода к власти нацистов он уехал вместе с семьёй в СССР. Занимал высокие партийные посты. Семья жила на улице Горького.

Как ни странно, отца не расстреляли. Он умер ещё нестарым от язвы желудка. Эмилия Генриховна тайно приняла православие и всю жизнь проработала медсестрой. Была медсестрой и во время войны.

В дни своего дежурства она сидела на вахте в платочке. С раскрытым молитвословом на жёлтых утятах.

Она ничего в нём не подчеркивала и не заштриховывала. Только шевелила губами, иногда вздыхала, поправляла платочек.

Удивительно, но они никогда не ссорились, не спорили насчёт коммунизма и религии. Трое сыновей, пять внуков.

Приятель мой рассказывал, что все их выяснения отношений сводились практически к одному и тому же сюжету. Вечером, после лёгкого ужина, Эмилия Генриховна вздыхала, поправляла платочек и говорила:

– Ну, Ванечка, я пошла.

– Как всегда, Милечка?

– Да, Ванечка, как всегда.

– За дозой опиума?.. Хочешь на ночь помолиться?

– Пойду ко всенощной, помолюсь…

Иван Петрович хитро улыбался и спрашивал после паузы:

– Дездемона?..

– Дездемона, Ванечка, Дездемона.

– Не оступаешься ли ты, товарищ?

– Нет, Ванечка, не оступаюсь.

– Ну тогда иди.

Иван Петрович делал рот-фронт. Эмилия Генриховна крестила его в ответ…

Говорили, что все пятеро их внуков стали крупными бизнесменами. Точно утверждать не могу. С приятелем тем мы давным-давно не виделись.

А вот картошку в борще я люблю помельче. Жена – покрупней. Такой диалектический материализм.