Лера поняла, что нервы ни к чёрту, на кассе в супермаркете. Сначала перед ней старушка вечность выколупывала из кошелька рубли. Рубли цеплялись, не хотели покидать матерчатое нутро, хлебный запах, родное лежбище из сухарных крошек. Потом юноша вывалил на стойку пакетики с кошачьим кормом – в количестве 96, Лера подсчитала. Каждый пакетик приходилось пропикивать.

У дамы впереди тележка была нагружена на случай конца света и годовой отсидки в бункере. Когда стратегический запас вынули, пробили и разложили по сумкам, дама вспомнила, что забыла крем для пяток, убежала в торговый зал – и пропала. Продавец обречённо смотрела в точку перед собой. А может, про себя злорадствовала: пускай очередь тоже хлебнёт дерьма, разделит с ней эту голгофу.

Лера поняла, что – всё. Мысленно по-лошадиному замотала головой и включила внутреннюю сирену: «А-а-а!» Оказалось, не внутреннюю и не мысленно, а на всю громкость. От неё шарахнулись, кто-то крикнул: «Женщина роликами двинулась!» У продавца в глазах блеснул интерес к жизни, примчалась дама с тюбиком, дело пошло веселей, и очередь быстро рассосалась. Лера, пламенея щеками, шеей, ушами, низко нагнув голову, копалась у шкафчика с сумкой. Ждала, когда все свидетели её позора уберутся восвояси.

Оказалось, не все. На улице её караулила дама с тюбиком. Внимательно вглядевшись в Лерино лицо, она сунула ей в руку глянцевый квадратик. Квадратик был похож на чёрную игральную карту, на нём золотом, с завитушками написано: «Карина, клинический психолог». Телефон – и ниже: коуч-интенсив, эксперт по работе с подсознанием, консультант-социолог, тренер личностной трансформации. В конце мелким шрифтом: тамада, аниматор, ведущий корпоративов и пр.

– Милая, вам нужна помощь, – дама отвела Леру в сторонку. – Сейчас вкратце объясню. Наш организм, пардон, регулярно опорожняется, чтобы не отравиться продуктами жизнедеятельности. Но зажатые внутри нас, спазмированные чувства столь же токсичны. Нужно посещать туалет души, освобождаться от экскрементов переваренных ощущений, выпускать газы эмоций…

Лера подумала, что сама ни к кому бы так не подошла. Такие открытые, общительные женщины её и пугали, и восхищали, и притягивали: почему она так не умеет? Она тоже так хочет!

– У кипящего чайника выбивает свисток и крышку. А если он намертво запаян – взлетит вся кухня, – так говорила Карина, тревожно всматриваясь в Лерино лицо. – А у пожилых людей стенки нагревательного прибора заросли накипью переживаний, шлаками, известью… Лагерь! Вам нужен лагерь!

– Не хочу в лагерь! – испугалась Лера. Лагерь ассоциировался у неё с вышками и колючей проволокой.

– Пионерский! – объяснила ласковая Карина. – Пионерский лагерь для взрослых – новое слово в лечении неврозов и когнитивных расстройств. Вы скинете груз прожитых лет, вернётесь в милое детство с вожатыми, горнами, походами. С нашей стороны – воссоздание до мельчайших деталей чудесной, беззаботной атмосферы тех лет. Цена вопроса всего семьдесят тысяч. Проживание, питание, организация досуга – всё включено. Решайтесь, дорогая, количество мест ограничено.

Вот тебе и бескорыстная помощь. Вообще-то в детстве Леры Дорожкиной пионерские лагеря были бесплатные, по профсоюзной путёвке. А семьдесят тысяч – это три пенсии. Но всё лучше, чем санаторий, где отдыхающих откармливают на быстрых углеводах, как рождественских индюшек.

Тогда чемоданы были фанерные, оклеенные снаружи дерматином, а внутри – салатовыми обоями в розовый цветочек. Сейчас вместо чемодана компактная сумка на колёсиках. Лера включила память. Так, шампунь, зубная паста, мыло. Три смены трусиков и носков, две майки. Джинсы, туника, тёплая куртка. Поколебавшись, сунула комочек мерцающего вечернего платья. Кто знает, Валерия, кто знает, ведь там будут и мальчишки.

Из куска красного шёлка выкроила галстук: спасибо покойной маме, которая не выбрасывала лоскутки. Не забыть тонометр и лекарства. И пластины от комаров.

Как быстро собралась, а тогда чемодан за месяц до поездки торжественно водружался на табурет посреди комнаты, раззявливал фанерную пасть… И всё тогда было наше, советское, а сейчас всё-всё китайское!

…На площади духовой оркестр из дядек, надувая щёки, играл «Взвейтесь кострами, синие ночи!». У автобуса переминалась кучка ровесниц – если и цветник, то хорошо облетевший. Так что насчёт того, что от желающих отбоя нет и места ограничены, Карина явно загнула. Она суетилась тут же, к парадной блузе была приколота табличка «Начальник лагеря». Пуговички на груди под напором Карининого пятого номера грозили брызнуть во все стороны, а тесная юбка всё время норовила уползти выше бёдер.

– Товарищи, не вижу пионерских галстуков. Они пропитаны кровью юных борцов за мировую революцию, а вы их прячете в чемоданах. Помните: как повяжешь галстук, береги его, он ведь с красным знаменем цвета одного! Так, бодренько загружаемся в автобус, всем места хватило? Песню запе-евай!

Эх, споёмте-ка, ребята-бята-бята!

Жили в лагере мы как-как-как!

У Леры выступили слёзы. Прохожие останавливались и смотрели вслед горланящему пазику, в окошках которого голубели пилотки и трепетали на ветру красные галстуки. В провожавших затуманившихся взглядах читались умиление, ностальгия и зависть.

Автобус выгрузил пионерок, развернулся и, фыркнув и запылив, умчался в город.

– А где мальчишки? – озиралась Лера.

– Умерли все мальчишки, – просто сказала Карина, пересчитывая прибывших по головам. – Такие они у нас недолговечные.

– Не надо нам никаких мальчишек, они пра-ативные! – пропищала старушка в лиловом парике, с наведённым на увядшие щёчки румянцем. Она взмахивала ресницами, как бабочка крыльями.

– Ресницы отклеить, – распорядилась Карина. – Всем смыть косметику, увижу – наряд на кухню вне очереди. Вы советские пионеры – всем детям примеры, а не продажные девки империализма. Не кокотки, являющие собой позорное явление агонизирующего Запада.

– Это мои натуральные, – запротестовала старушка, но Карина уже отвернулась широкой спиной в белой блузе.

На овальной железной арке при входе угадывались ржавые буквы «Добро пожаловать!». Гостей встречали обнажившие проволочные каркасы и частично осыпавшиеся гипсовые пионер и пионерка: он дул в горн, она отдавала честь. Корпуса почти ушли по крышу в землю. И за семьдесят тысяч можно было хотя бы выкосить одуванчики, думала Лера.

Перед обедом собрались в свежепокрашенной беседке. Чем пахнет пионерский лагерь? Вкусной масляной краской!

– Педучилище подвело и не выделило обещанных вожатых, так что за нашу смену отдуваться придётся мне одной. Нас два отряда, каждый должен выбрать название, девиз и строевую песню. Коромыслова, ты просишь слово?

Дюжая старуха Коромыслова, кряхтя, долго вздевала очки и вправляла в ухо слуховой аппарат.

– Значит так. Предлагаю назвать отряды «Прутик» и «Прутик №2», – читала она, отведя бумажку подальше от склеротических глаз. – Девиз: «Слаб отдельно каждый прутик – веник целый не сломать!» Про песню тут ничего не написано.

– Песню придумаем, – пообещала Карина, отбирая мятый листок. – Что-нибудь про мировой пожар, где мы в одной связке готовы вспыхнуть и вместе с собою сжечь безродного пса старого мира.

– Собака – друг человека! – возмутились задние ряды. – Не дадим сжечь её заживо!

– Безродный пёс – образное сравнение, классику читать надо. Так, девочки, что там насчёт второго отряда?

«Девочки» на задних рядах хихикали и толкались локтями. Пошушукались и объявили, что «Прутик №2» – это не интересно, а они хотят называться «Колобок». Девиз: «Я земной шар чуть не весь обошёл, и жизнь хороша, и жить хорошо!» Маяковский, если что. И песня: «Колобок, колобок, ну куда ты, дружок, ну какой тебе прок убегать за порог?» Припев: «Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл».

Карина сухо оборвала:

– Я без вас знаю народные сказки. Но предупреждаю: начинать с самоуправства и демонстративного противопоставления коллективу – плохая идея.

Если честно, Леру не интересовали ни прутики, ни колобки. У неё давно бурлило в животе. Дома она бы уже не раз полакомилась бутербродиками с колбаской и сыром. И в санатории, небось, бы плотно покормили. Ну ладно, зато не превратится в рождественскую индюшку. Еле дождалась, когда отряды промаршировали в столовую с песней:


За столами вразнобой крикнули: «Когда я ем, я глух и нем!» – и загремели алюминиевыми ложками в мисочках из нержавейки. Всё как в пионерском детстве! Порции экономные, котлета из хлеба, на сладкое – ломтик омлета с лужицей сгущёнки.

В тихий час одеяла по соседству вздымались, шуршали пакетами, пахло колбасой – шла тайная жизнь. Отряд, чавкая и сопя, пожирал привезённое из дома. Вот тебе и прутики, вот тебе и крепкий веник.

Вечером Лера заглянула в кабинет Карины.

– Мне нужно позвонить домой насчёт котика.

Карина молча кивнула на мешок с телефонами в углу. Лера еле раскопала свою розовую «сяомку».

– На разговор две минуты, и только в моём присутствии.

Тут кто-то крикнул Карину с улицы, и Лера успела шёпотом попросить подружку привезти нескоропортящиеся вкусняшки, иначе она тут помрёт с голода. Пусть завтра перед отбоем подъедет и перебросит через забор в условленном месте.

Ночью пошли мазать «колобков» зубной пастой. Оказалось, мазать девочек совсем не интересно, то ли дело мальчишек.

В далёкое пионерское лето маленькая Лера с отвинченным тюбиком подкралась к белокурому мальчику, чья койка стояла у окна. От луны у него было голубоватое и прекрасное лицо. Она подышала на тюбик (паста должна быть тёплой, чтобы не разбудить), выдавив змейку, склонилась так низко, что смешалось их дыхание…

Тут мальчик открыл глаза, в них светились звёздочки. Они долго и очень близко смотрели друг на друга. Лера ахнула, отпрянула, но он крепко ухватил её за руку. И отпустил, только когда вокруг вскочили и засвистали притворщики мальчишки и стали ловить визжавших разбегавшихся преступниц.

Потом, когда играли в «Цепи кованые», она бежала рвать грудью звено, где стоял он с широко расставленными ногами. И бьющимся как у птички сердцем чувствовала сквозь тонкий сарафан его сильную руку. «Попалась! Наша будешь!» – он сухой твёрдой рукой сжимал её ладошку. Каким чудным, волшебным, многообещающим было то лето!

Всё было как полвека с хвостиком назад. В семь утра Лера просыпалась от пения птиц по лагерному радио. Первым надрывался петух, потом куковала кукушка, потом врывался оглушительный, торжествующий лесной гомон: щёлканье, щебет, свист, чириканье! Появлялась румяная Карина в трениках – будто и не ложилась – хлопала в ладоши: «Подъём, подъём, лежебоки!»

Кряхтя, ойкая и постанывая, палата вываливалась из корпуса, в молочном тумане брела на улицу к рукомойнику, ропща, что в их возрасте можно и послабление сделать. Длинный цинковый жёлоб, ледяная вода в бренчащих сосочках, мятный запах пасты, хлюпающие под ногами доски, из-под которых брызгали лягушата, общий визг.

А на стадионе уже махала руками и ногами, скакала неугомонная Карина. Гремел динамик: «Дари огонь, как Прометей, и для людей ты не жалей огня-а-а!» Высокая, горящая от росы на солнце трава обжигала, покрывала пупырышками зябкие, цыплячьи, пионерские-пенсионерские голые коленки.

Потом линейка, подъём флага. Нужно было молодцевато промаршировать, выкрикивая: «Слаб! Отдельно! Каждый! Прутик! Веник целый! Не сломать!»

В Лерином детстве было много отрядов. Пока выстроятся буквой «П», пока отдадут честь начальнику и отрапортуют, да ещё какой-нибудь отряд непременно задержится, прошаркает ногами, подгоняемый расстроенной вожатой с красным злым лицом. Сейчас опаздывали «колобки»: кутались в кофты и шальки, позёвывали, сонно блеяли речёвку про то, как ушли от бабушки и от дедушки.

На завтрак давали какао и кошачью порцию пшёнки или овсянки, в тарелках с холодной водой плавали крошечные кубики сливочного масла. На один зубок! У Леры появился голодный блеск в глазах.

Привезённые подружкой и перекинутые через забор вкусняшки давно были съедены. Причём Лера физически не могла есть одна и в первый же вечер накрыла поляну. У соседок слюнки текли, но они как-то странно жались и отнекивались. Пока одна не призналась: Коромыслова всем нашёптывает, что Лерина еда пропитана отрицательной энергетикой и несёт в себе негативную ауру.
Лера ахнула:

– Это потому, что сама Коромыслова жадюга и лопает под одеялом! А вам должно быть стыдно, что верите в разную чушь.

Пионерки, называется. Вот тебе и прутики, вот тебе и крепкий веник! Лера разозлилась и, давясь, съела всё сама, но подружке еду больше не заказывала.

А тут Бабочка якобы видела своими глазами: к заднему входу столовой подъезжал фургончик, и повариха и завхоз загружали в него мороженую свиную ногу, и куриные тушки, и мешок с сахаром, ещё какие-то ящики.

Вырастала из-под земли Карина и кричала: «Фейки распространяете? Будете клеветать, лодку раскачивать – закрою в изолятор!» Декламировала, рубя воздух ладонью:

– Ненавижу я всяких зануд и нытиков,
Отравляющих радость за годом год,
Раздражённо-плаксивых и вечных критиков
Наших самых ничтожных порой невзгод!

Лера держала нейтралитет. Думала: «Пусть делают что хотят, зато похудею и не превращусь в индюшку».

После завтрака оформляли календарную клумбу: собирали цветы, отрывали головки и выкладывали на песке сегодняшнее число и месяц. В детстве, помнится, даже шло соревнование: кто наберёт самый большой, красивый и пышный букет.

А сейчас вдруг стало жаль: семечки упали, проклёвывались, росли, тянулись к солнцу, земля их кормила, вода поила – и в миг, когда они расцвели и готовы были любить и плодоносить, их безжалостно вырвали, умертвили, обезглавили. И для чего? Чтобы похвастаться клумбой-однодневкой и назавтра вымести почерневшие сморщенные трупики, заменить их новыми жертвами?

– Дорожкина, выбрось из головы слюнтяйскую, гнилую интеллигентскую рефлексию. Оглянись, – широким жестом обводила вокруг рукой Карина, – жизнь бьёт ключом!

И снова рубила ладонью воздух:


Зануда так зануда. Лера не хотела слышать про повариху и свиные ноги, про болячки и коммуналку, про цены в магазинах и про непослушных внуков – не для того сюда приехала. Она погружалась по самую макушку в детство, растворялась в нём, блаженствовала – не мешайте ей! Ходила и вспоминала, вспоминала…

Например, ночные страшилки, которые врунишки рассказывали, блестя глазами, торча на кроватях простынными столбиками. Как один мальчик объелся черёмухи – и ему живот разрезали! А ягоды шиповника есть нельзя: прорастут в желудке, проткнут насквозь изнутри шипами. От прозрачно-малиновых бусин волчьих ягод покроешься шерстью, превратишься в волка. А ещё одна девочка съела землянику на кладбище – и холмик разверзся, покойник высунулся из могилы: у-у, девочка, зачем ты съела мою землянику? И в землю её утащил! А вы знаете, что если выдернуть из лошадиного хвоста длинный жёсткий волос и бросить в воду – он оживёт и начнёт извиваться? Не пейте сырую воду!

Снова вспомнился белокурый мальчик, как всё закончилось. Дождливым вечером отряд играл в фанты, и им выпало уединиться в палате на три минуты. За дверью прыскали, хихикали, толкали друг дружку, подглядывая в замочную скважину.

Они долго сидели на койке и молчали, Лера боялась поднять глаза, не дышала: а вдруг он её поцелует? Мальчик глупо ухмыльнулся и сказал: «А я умею делать так!» Сунул руку под мышку и издал пукающий звук. «Дурак!» – крикнула Лера и выскочила из палаты.

Ночью её затрясли за плечо. Бабочка пискнула в ухо:
– Собираемся у Карины. Тихо, свет не включать.

Окна в кабинетике были завешаны одеялами. Карина сидела бледная и злая. Коромыслова в своих круглых очках читала:

– Повестка дня, то есть ночи: решительное осуждение попытки раскола нашего дружного коллектива. Стало известно, что «Колобки» в полном составе вероломно и подло покидают лагерь. Их, видите ли, не устраивает качество питания, воровство персонала, муштра и постоянно закрытый медпункт. Прошу высказаться.

Прутики вставали один за другим:

– Отщепенцы.

– Ренегаты.

– Коллаборационисты.

– Потребители, мещанский комфорт ставят выше глобальной идеи.

– Скатертью дорога! – Бабочка подпрыгивала от гнева, вместе с ней прыгал на голове паричок. – Выгнать поганой метлой: чемодан – вокзал – город.

Карина постучала ручкой по столу:

– Недальновидно, политически неграмотно рассуждаете, товарищи пионеры. Отпускать «колобков» категорически нельзя! Во-первых, дурной пример заразителен, во-вторых, выхолащивается идея консолидации, в-третьих, они требуют назад уплаченные деньги! До конца смены их надо во что бы то ни стало задержать. Со мной идут Коромыслова, Мартыненко, Черных и (взгляд на Леру) Дорожкина. Молотки, доски и гвозди готовы. Главное – забивать дверные и оконные проёмы стремительно и со всех сторон сразу, чтобы «колобки» не успели выйти из ступора.

Лере казалось, она видит продолжение сна, но в каком-то дурном варианте. Лунный свет заливал корпус и заколоченные крест-накрест толстыми досками окна, в них метался и заламывал руки второй отряд.

Карина пощёлкала невесть откуда взявшимися кабельными ножницами. Объявила:

– Рублю гордиев узел!

И перерезала ведущую к блокадному корпусу электропроводку.

– Что, допрыгались, колобки: я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл? А лиса вас ам – и съела. Так будет со всяким, кто покусится.

– А как они будут питаться? – спохватилась Лера. – И… в туалет?

Карина кивнула на лаз в двери, какой вырезают для кошек и собак.

– Сюда вполне пролезут вёдра с водой, пищей и по нужде. – Прищурилась: – И вообще, Дорожкина, странно, если не сказать подозрительно, выглядит твоя забота об этих дезертирах. Хочешь к ним присоединиться – могу устроить. Кстати, ты так и не высказалась на собрании.

Весь день Лера бегала к питьевому фонтанчику – видимо, от волнения подскочил сахар. Как результат, всю ночь навещала белевшую в лунном свете дощатую уборную.

Когда в очередной раз возвращалась – заметила крадущуюся к заколоченному корпусу тень с ёмкостью в руке. Ёмкость булькала и издавала резкий запах керосина. Тень напоминала Карину. Ну, знаете, это уже выходило за рамки. Лера наконец вспомнила, что в школе занималась самбо, кинулась, применила удушающий захват и боковую подсечку. Они покатились по траве, завязалась борьба за канистру.

– Дорожкина, с ума сошла, какая канистра? Я девчонкам «летучую мышь» несу! – Карина, тяжело дыша, взболтнула керосиновой лампой. – Ты чего такая простая-то, Дорожкина? Уже почти все дотумкали, одна ты…

Поправляя оторванный рукав кофточки, объясняла:

– Это всё инсценировка, вроде игры «Зарница»! Никто «колобков» не запирал, задняя дверь всё время нараспашку. И еда, которую воровали из столовой, – инсценировка: иначе как вас, толстух, жиромясокомбинат, промсосиска, лимонад, посадишь на диету? А что медпункт на замке – так за забором круглые сутки дежурила неотложка. Платная, между прочим, в копеечку влетела, свои добавлять пришлось!

…На прощальном костре раскачивались и пели:

Гори, огонь, подольше,
Гори, не догорай,
А завтра лагерю скажем:
Прощай, прощай, прощай!

Потом устроили костюмированный бал. У «колобков» фантазия подкачала: для толщины и круглости набили под спортивные костюмы картон и тряпки, нарумянили губной помадой носы и щёки и были колобками.

Коромыслова изображала Бабу-ягу, даже гримироваться не пришлось. Карина навела печёной картошкой брови от переносицы до висков, накрутила пёстрые юбки и сбацала цыганочку с выходом, так что не выдержал и пустился в пляс, затряс плечами весь лагерь. Бабочка была бабочкой. А Лера в своём мерцающем платье и с распущенными волосами скользила во всполохах огня как Фея ночи. Ах, как жаль, что не было мальчишек!

Утром автобус вёз загорелых пионерок в город, трепетал в окошках красными галстуками:

– Наша дальняя дорожка-рожка-рожка

нам с тобою нипочём-чём-чём!

На будущий год поеду снова, думала Лера, тайком поддёргивая сползающие джинсы: скинула не меньше трёх килограммов. Карина обещает незабываемые впечатления. Только нужно в аптечку добавить глюкометр и успокоительные.