Гусева на работе старались избегать, иначе заболтает. Если соберутся сослуживцы поговорить, обсудить что-нибудь, то при виде бухгалтера Ивана Григорьевича Гусева мгновенно расходятся. И горе тому, кто не успевал исчезнуть.

– Слушай, – цепко брал его за рукав Гусев. – Я вот сегодня спешу на работу, вижу – навстречу идёт человек, вроде знакомый, а вспомнить не могу. Я прошёл немного, обернулся, он тоже обернулся и смотрит на меня так внимательно, а потом исчез в толпе. Ну, думаю, расшибусь, но вспомню, кто это был. У меня вообще знакомых много, одного даже ограбили недавно, забрали часы, телефон и кошелёк. По-блатному кошелёк будет лопатник, есть ещё другое название – портмоне. Портмоне, скорее всего, слово французское.

– Так ты вспомнил, кого встретил на улице? – не выдерживал сослуживец.

– Кого встретил? Никого не встретил. Я говорю, портмоне – слово, наверно, французское. Кстати, во Франции был художник почти со схожей фамилией – Моне, даже два художника.

Путаная речь бухгалтера порой напоминала скачки зайца, который, уходя от погони гончей собаки и сбивая её со следа, делает длинные прыжки то в одну сторону, то в другую.

– Ну тебя, отстань, липучка, – ругался сослуживец, пытаясь понять, о чём идёт речь, и тоже, наверное, чувствуя себя гончей, мечущейся в поисках следа. – Как тебя, Гусев, жена только выносит.

– Выносит, – уверенно кричал бухгалтер, – ещё как выносит!

Жена Катя на самом деле выносила. Она просто не слышала его и с появлением в квартире мужа научилась как бы выключать его голос. И когда он, рассказывая что-нибудь, хмурился – хмурилась и она, на его улыбку отвечала своей улыбкой, словно соглашаясь со всем, и упрекнуть её в невнимании к мужу было невозможно.

Болтовне Гусев, скорее всего, был обязан своей профессией бухгалтера, требующей тишины и внимания. И, начисляя зарплату, готовя отчёты, подводя итоги, ни о чём, кроме цифр, не думал. Только закончив дела, снова давал себе волю. Поймав в коридоре того же бедолагу, которому на днях рассказывал о забытом знакомом, краже и двух французских художниках, опять хватал его за рукав.

– Вот, к примеру, ноль, пустая цифра, а прибавь его к палочке, к единице, сколько будет? Правильно, десять, а если прибавить к единице десять нолей, тут уже о миллиардах пойдёт речь.
– Отстань от меня! – вырывался сослуживец. – Сам ты ноль, только без палочки.

Единственные, кто приветствовал Ивана Григорьевича, были выпивохи с его двора. В самой глубине, под деревьями, стояла неприметная скамейка, где они и собирались. И, издали завидев возвращающегося с работы бухгалтера, звали его:

– Гусев, шагай к нам, присаживайся.

Иван Григорьевич шагал и присаживался.

– Слушай, – говорили ему, – у нас только рубль, добавь к нему три ноля, чего тебе стоит, ты же бухгалтер.

Гусев добавлял три ноля, вынимал тысячную купюру, один из выпивох отправлялся в магазин, и, пока гонец бегал, остальные терпеливо слушали бухгалтера в порыве благодарности за ноли, ахали и восхищались всем им рассказанным.

Гусев водки не пил, зато пили его знакомые и, выпив, сами начинали говорить, горячо и взволнованно. Так они потом вместе и говорили – Гусев про квартальный отчёт, а собутыльники вообще непонятно о чём.

Молчал Иван Григорьевич только по ночам. Жена спала, дети разъехались. Старшая дочь вышла замуж, младшие сыновья учились в другом городе в институтах, и по ночам, в бессонницу, он думал и вспоминал. Думал, какая у него хорошая, послушная, понимающая супруга, какие молодцы дети. А вспоминалось о разном.

И однажды он вдруг вспомнил, на кого был похож тот знакомый человек, встреченный им по дороге на работу. На умершего отца! Это его лицо мелькнуло в толпе, чтобы только напомнить о себе, и пропало.

Гусев лежал, боясь пошевелиться. Так лежит оглушённый человек, не зная поначалу, жив он или нет, сможет вновь подняться или останется неподвижен. Семь лет он не был на могиле отца, семь лет не видел маму, которая пребывает в одинокой старости в северной деревне Кузменки. В этой деревне он сам родился, учился в школе, рос, пока не ушёл служить в армию.
Ах, как нехорошо всё вышло! Надо срочно ехать в Кузменку, если бы не ночь и не работа, он тут же вскочил бы и стал собираться в дорогу. Но через две недели отпуск, вот тогда он и поедет.

За этими воспоминаниями потянулись другие, уже спокойные. Деревня их стояла на берегу реки, медлительной и сонной, как все северные равнинные реки. Была даже своя маленькая пристань, покоившаяся на понтонах и причаленная к берегу тросами, на которые любили садиться птички, словно проверяя их надёжность.

Один раз в день, по вечерам, к берегу причаливал небольшой пассажирский кораблик, высаживал двух-трёх пассажиров, двух-трёх забирал обратно. После чего шёл дальше, отражая стёклами иллюминаторов закатный свет, и, как только, давая гудок, скрывался за поворотом, гасло на горизонте и само солнце и, казалось, никогда больше не взойдёт. И у всех оставшихся на сумеречном берегу людей было такое прощальное чувство, что живут они далеко-далеко, на самом краю земли.

Перед армией, помнится, он ходил по окрестностям, прощаясь со знакомыми местами, зная, что уже никогда не вернётся сюда на жительство. И однажды, уже в сумерках, вышел к незнакомому озеру. Озеро маленькое, почти круглое, и казалось, что окруживший озеро дремучий лес, ссутулившись, осторожно, чтобы не пролить, держит его в своих ладонях.

Была во всём этом какая-то таинственная первозданность, нетронутость и чистота. Странное чувство охватило юного Ивана Гусева, будто из своего времени шагнул в прошлое и сейчас он первый человек, появившийся на этих берегах за последние века. Даже лежавшая на боку старая лодка плоскодонка не смутила его. Возможно, она нетленно сохранилась с прежних времен, и последний человек, сидевший в ней и ловивший в озере рыбу, был монах-отшельник, искавший спасения в молитвах и одиночестве.

Он сидел на берегу, сам не зная, почему не хочет уходить. Потом понял – он ждёт появления из лесного скита этого монаха-отшельника, который поведает о его будущей судьбе, скажет нечто важное, что перевернёт его жизнь. Но никто так и не появился.

А когда утром рассказывал об отце и матери, о поездке на родину, жена, поняв по его серьёзному и взволнованному виду, что решается какой-то важный вопрос, тоже сделала серьёзное взволнованное лицо и согласно кивнула:

– Всё правильно, так и поступай.

До Кузменок Гусев добирался долго. Сначала ехал поездом, потом автобусом, где заговорил всех соседей, и, только сев на пассажирский кораблик, присмирел. Стоял у борта, смотрел, пытаясь вспомнить знакомые места. Кораблик за годы обветшал, двигался, казалось, едва шевеля винтом, да и как могло быть иначе, если плыл он на край земли.

Мобильного телефона у матери не было, поэтому он заранее отправил письмо. Когда подходили к пристани, то заметил её. Она стояла далеко позади остальных жителей, словно не до конца верила в его приезд или просто не было сил дойти. При встрече они обнялись и расцеловались, мать заплакала и как-то сразу обмякла, он успел подхватить её и так, придерживая за талию и плечо, повёл домой.

Плакала она и потом, точно в глазах открылся и закапал испорченный краник. Посмотрит на него, улыбнётся и снова заплачет. Начнёт перебирать привезённые подарки – шерстяной платок, валенки, тёплую кофту, всё для зимы, – и потекут по щекам слёзы. Вспомнит, как он в детстве катался с ребятами на санках и приходил домой весь в снегу, – опять глаза на мокром месте.

– Что ты всё время плачешь, мама? – спрашивал Гусев.

– От слабости и радости, что тебя дождалась.

С тех пор как обосновался в городе, он временами навещал деревню, но поездки были случайными, по дороге на Юг, к морю, где его уже ждали жена с детьми. Однажды, правда, нагрянул со всем семейством, чтобы показать родителям Екатерину и внучат, и снова укатил. Последний раз был на похоронах отца и с тех пор, как бы посчитав сыновий долг выполненным, не показывался.
Теперь он решил остаться в Кузменках недели на две, а то и на месяц, зная, что жена обязательно поймёт, одобрит его и снова, наверное, скажет: «Всё правильно, так и поступай».

– Ты, мама, не плачь, я теперь каждый отпуск буду приезжать, и жену Екатерину возьму, она добрая, послушная.

С матерью он старался не болтать помногу, и было такое чувство, что ему доверили нечто хрупкое, ценное и он неловким движением может это хрупкое уронить. Но мать оказалась сильнее, чем он думал вначале, и, поплакав, занялась домашними делами, главное из которых теперь было кормить сына.

На следующий день, следуя установленному сельскому порядку, он прошёлся по улице, показывая себя. Соседи, что помнили его, приглашали в дом, расспрашивали о жене, детях, где сейчас работает и сколько получает, хотя наверняка многое знали от матери. И по тому, как спрашивали, с трудом скрывая усмешки, чувствовалось осуждение, и он, оправдываясь, всякий раз говорил бодро:

– Я теперь каждый год буду приезжать на месяц. Ещё успею вам надоесть.

– Ну-ну, давай, действуй.

Пришло время, и Иван Григорьевич почувствовал неистребимое желание с кем-нибудь поговорить. Днём все работали, даже пенсионеры копались в своих огородах, и, куда ни глянь, везде были склонённые спины. Тогда он отправился к Костику, с которым вместе росли и уходили служить в армию. Он нигде не работал, жил одиноко и, оторванный от сельских дел, существовал беззаботно.

– А, Ванюша, – обрадовался он, – я и сам собирался тебя навестить. Живу, как видишь, один, поговорить не с кем, а разговаривать с самим собой – всё равно как в одиночку играть в прятки. Спасибо, что появился. А мне, Иван, много тебе надо сказать, очень много.

Гусев, который хотел и сам о многом поведать, подозрительно глянул на бывшего приятеля и оказался прав в своём подозрении. Костик заговорил, и как заговорил – словно выпивохи из его двора: горячо и взволнованно о какой-то карте, которая таинственно досталась ему по случаю, и на этой карте якобы отмечен клад, зарытый на берегу реки, под развесистой ивой, но отмечен клад неточно, поэтому, найдя иву, надо будет копать в разных местах.

Иногда приятель замолкал, переводя дух, и, как ни пытался Гусев пропихнуться в образовавшуюся словесную щель и сказать хотя бы пару слов, его опять накрывало взволнованным потоком. Удалось Ивану Григорьевичу слово молвить лишь после окончания рассказа.

– Когда плыл сюда, никаких ив раскидистых что-то не видел.

– Ерунда. Она, наверное, в верховьях реки растёт. Я почему поделился с тобой тайной, Ваня. С рытьём ям мне не справиться одному, сильно спина болит, а клад мы потом разделим.

Ушёл от бывшего приятеля Гусев ошарашенным, впервые в жизни переболтанным другим. Удивительно и другое. Ещё недавно он, не уступая позиций, говорил бы с Костиком совместно, а тут почему-то сплоховал. И он крепко задумался, как такое могло случиться.

Наступила осень, но дни стояли сухие, тёплые, и, когда теперь Гусев оглядывал деревню, согнутых спин в огородах было больше – все дружно копали картошку. У мамы картошки было посажено мало, он быстро с ней управился и стал ходить в лес по грибы, принося к вечеру по две корзины.

– Вот, мама, насушишь, насолишь, на весь год хватит.

– Куда мне лишнее?

– Соседям отнесёшь, им сейчас не до грибов – огородами заняты. Только к Костику не ходи, а то он тебя заболтает.

В один из лесных походов он снова вышел к озеру, так поразившему его в юности. И всё здесь было, как и прежде – и тишина, и чистота, и лес, державший озеро в своих ладонях, и даже лодка лежала на берегу, за последние тридцать лет она так и не сгнила. Он вспомнил про монаха-отшельника, появление которого по наивности тогда ждал, чтобы узнать своё будущее. Надеялся на свою какую-то особенную судьбу, а вышла судьба обычная – служба, учёба в институте, работа, семья, дети. И появись монах сейчас, выйдя из леса с посохом, что бы он ему сказал? Грешно, сказал бы, пожил ты, Иван Григорьевич Гусев, хотя всё ещё можно исправить. Одно ладно, что о матери вспомнил и сподобился навестить.

– А какой, батюшка, главный грех и как его исправить?

– Болтаешь ты много, Иван, вот твой первый грех. За болтовнёй и людей не видишь. Исправляйся.

– Буду стараться.

– Вот и ладно. Теперь сиди, думай, а я пошёл.

И так ясно представил эту картину Иван Григорьевич, что даже послышался из леса затихающий стук посоха.

…После отпуска Гусев явился молчаливым, сидел в своём кабинете и не появлялся в коридоре, где сослуживцы собирались поговорить и что-нибудь обсудить.

– Что с нашим главбухом случилось? – недоумевали сослуживцы. – Молчит и молчит.

– Может, отчёт завернули? Или в цифрах что-нибудь напутал, приписал к единичке лишние нолики?