Деньги. Я выводила цифры на экране, складывала, вычитала, делила на две маленькие головы, которые нужно кормить, одевать, растить. Итог прост и беспощаден: моя зарплата ведущего экономиста в НИИ – это стабильное достойное нищенство. Предложение от ООО «Фармакология», куда меня позвали, почти вдвое интереснее. Выбор, как мне казалось, был между разумом и чувствами. Но сделать выбор я не успела.

Андрей Ильич Морозов, наш директор и по совместительству человек, с которым мы как-то вдребезги напились после проваленного госконтракта, зашёл в мой кабинет без стука и поставил на стол бумажный стаканчик с кофе.

– Тань, давай без резких движений. Я всё знаю – тебе предложили хорошую работу.

Он сел на скрипящий казённый стул и потёр лицо ладонью.

– С понедельника у нас новый коммерческий директор. Сташевский. Местная легенда. Говорят, умеет выбивать финансирование из камня и угадывать суперспонсоров. Шепчут, он нашёл какие-то заначки в Минздраве, пока работал в другом институте. Давай подождём? Сведём вас пообедать, посмотрим, что за зверь. Если он действительно наскребёт денег, то твою ставку пересмотрим в первую очередь.

Обедали в «Старом городе». Андрей блистал эрудицией, сыпал терминами, делал вид, что мы все здесь – одна большая семья, борющаяся за свет науки. Я улыбалась, тыкала вилкой безвкусный «цезарь», а сама мысленно прикидывала, сколько пачек хорошего детского творога стоит этот обед. Новый коммерческий директор Сташевский сидел напротив и всегда молчал. Он не пытался вставить свои пять копеек, лишь изредка задавал уточняющий вопрос – короткий, точный, исключительно по делу.

Но больше всего меня занимало его лицо. Вернее, отсутствие на нём привычной маски делового участия. Он смотрел на Андрея, на официанта, на меня с каким-то внутренним плохо скрываемым весельем. Уголки губ временами подрагивали, будто он слышал забавную мелодию, недоступную остальным. Это не было высокомерием. Скорее усталой иронией человека, который слишком много видел подобных спектаклей.

Вернулась в институт я одна. Андрей остался «дожать» разговор с кем-то по телефону. Старый лифт в нашем корпусе вздохнул и пополз вверх. Но ещё на первом этаже, когда двери уже начали сходиться, в проём вставили руку в помятом рукаве пиджака. Двери с обидой разъехались, и в кабину вошёл тот самый Сташевский.

Мы стояли в метре друг от друга. От него пахло не дорогим парфюмом, а просто чистотой и лёгким дымком. Я уставилась на ряд ржавых кнопок. Тишина была густой, её нарушал лишь старческий скрежет механизма. На третьем этаже лифт дёрнулся так, что я качнулась и невольно упёрлась взглядом в Сташевского. Он тоже смотрел на меня. Не украдкой, а прямо, открыто. И в этих серых, довольно светлых глазах плавала искра. Не «чёртик», а именно искра – острая, любопытствующая, насмешливая. Он улыбался, но не губами – только глазами.

– Напряжённая тишина, – произнес спокойно. – Прямо как на том совещании по оптимизации расходов на канцелярию. Помните, Андрей Ильич два часа говорил о важности экономии скрепок?

Я не ожидала такого начала. Глупая улыбка сама заползла на моё лицо.

– Кажется, я его пропустила. К счастью.

– Зря. Это был шедевр. Особенно про философский смысл многоразового использования дырокола, – он сделал паузу, изучая мою реакцию. – Вы, кстати, молчаливая. На обеде – три предложения. Сейчас – ноль. Это стратегия или характер?

Меня задело за живое.

– Я думаю, прежде чем говорить.

– Опасная привычка, – покачал головой он с полной серьёзностью. – Мозги могут перегреться. Проверено.

Я фыркнула. Лифт остановился на пятом этаже.

– Тогда выйду проветриться, – сказал он, и искра в его глазах вспыхнула ярче. – До скорого, думающая.

Двери закрылись. Я осталась одна, с нелепым ощущением, что проиграла пару раундов в незнакомую игру, но сам процесс был занятным.

В понедельник утром Андрей, сияя как новогодняя ёлка, вкатил Сташевского в мой кабинет.

– Тань, вот он, наш спаситель! Александр Викторович, это, как вы уже знаете, наш лучший экономист Татьяна. Теперь вместе будем горы сворачивать.

Сташевский стоял всё в том же немарком пиджаке, и его взгляд говорил яснее слов: «Ну что, мозги остыли?» Мы поздоровались. Рукопожатие у него было сухим, твёрдым, коротким.

Моё заявление об отпуске за свой счёт на месяц уже лежало на столе. Я протянула его Андрею.

– Я беру месяц. Ухожу в «Фармакологию». На пробу.

Андрей замахал руками, но Сташевский перебил его, обращаясь ко мне с той же нагловатой, но очень естественной фамильярностью, что и в лифте:

– Прямолинейно. Ценю. Деньги – аргумент железный. Стремление к ним понятно, – он взял со стола визитку, что-то быстро написал на обороте и положил рядом с моей клавиатурой. – Место, конечно, держим. Мало ли. А если там, среди фармацевтических бонусов, станет тоскливо до зубной боли – звоните. Пообедаем. Без пафосных речей про скрепки.

Работа в «Фармакологии» оказалась другим миром. Там всё было быстро, чётко, холодно. Никакого патриархального «мы – семья». Только KPI, цифры, бешеный темп и деньги, которые падали на карту с пугающей точностью швейцарских часов. Я купила детям не просто новые куртки, а те, которые они сами выбрали, – с монстрами и светящимися полосками. Впервые за долгое время зашла в супермаркет без калькулятора в голове. Это была победа. Пустая, но сладкая.

Он позвонил через две недели, поздно вечером, когда я разбирала очередной отчёт.

– Алло. Это служба спасения от смертельной скуки отчётности. На связи Сташевский. Услышал по телевизору, что МИСы (медицинские информационные системы. – Ред.) – основная причина преждевременного старения мозговых клеток. Готов выручить вас от этой напасти.

Я не смогла сдержать смех, откинувшись на спинку офисного кресла.

– Спасаете всех подряд или у вас целевая программа?

– Эксклюзивно для бывших и потенциальных коллег, склонных к необдуманным поступкам. Слушай… Ничего, что я на «ты»? Я тут погрузился в ваши финансовые потоки. Картина, конечно, удручающая, но не безнадёжная. Могу твою ставку поднять на семьдесят процентов. Почти до уровня твоей нынешней в «Фармакологии», плюс перспективы роста, которые у тебя там, уверен, расписаны на три года вперёд мелким шрифтом. Обсудим? Как взрослые люди.

Мы стали «обсуждать». Встречи уже не походили на переговоры. Мы ужинали в дешёвых вьетнамских кафе, пили разливное пиво в забегаловках у метро, гуляли по промзоне, потому что она была рядом. Разговоры не касались работы. Мы говорили о дурацких городских скульптурах, о том, почему все сериалы стали одинаковыми, о его коте Фёдоре, который боялся огуречной кожуры, о моих детях, их смешных страхах и нелепых вопросах. Он оказался едким, начитанным, беспощадно остроумным и при этом странно внимательным. Запоминал мелочи. И смотрел на меня так, будто я была сложной, но чертовски интересной головоломкой, которую он решил разгадать.

Искра из лифта разгоралась. Она грела. Это было чуток страшно. Однажды после особенно смешного и долгого вечера он проводил меня до дома. У подъезда было темно и пахло сиренью.

– Ну что, экономист, – сказал он, закуривая. – Возвращаешься к нам? Спасать науку от бюрократического идиотизма под моим чутким руководством?

– Твоё руководство меня как раз и смущает, – честно сказала я, глядя на огонёк его сигареты.

– Я не тиран. Я вполне демократичный деспот. С правом вето на глупость.

– Именно, – вздохнула я, – «руководство», «подчинённые»… Это и портит… всё.

Он молча курил, его лицо в темноте было серьёзным.

– То есть я как потенциальный начальник – это плохо. А я как вот такой, – он сделал жест, обнимающий и пиджачок, и сигарету, и всю эту темноту, – приемлемо?
– Пока – более чем, – улыбнулась я.

«Более чем» переросло в «совсем» неделю спустя. Я позвонила сестре и, слегка смущаясь, а, вернее, сгорая от стыда, спросила: «Прости, не сможешь сегодня за близнецами присмотреть? Я, наверное, очень сильно задержусь».

– Я тебе так скажу, малая (это самое нежное обращение моей старшей сестры ко мне), если ты собираешься торчать до полуночи на работе, то точно нет. Но если ожидается нечто романтическое, то уж так и быть.

Я прямо видела, как она хитренько и добродушно улыбается.

– Кстати, желаю оглушительного секса, детка, – она хохотнула и положила трубку.

И это случилось. У него дома, среди книг, разбросанных бумаг и того самого кота Фёдора, который наблюдал за нами с высоты шкафа с разочарованием философа. Не было роз, шёлка и высоких слов. Были жадность, смех, неловкость и потрясающая, обжигающая искренность. Мы были на равных. Хотя нет, впервые в жизни я поняла, что значит «всё для тебя». Он не спрашивал, но безошибочно угадывал чего, когда и сколько я хочу. В его ласках была какая-то гремучая смесь французского изыска и русской чуть грубоватой простоты. Прожив 35 лет, я, оказывается, и не предполагала, что, когда мужчина как-то по-особенному целует твою спину, гладит кожу под коленями или… В общем, я ощущала себя сплошной эрогенной зоной. Пожелание сестры сбылось.

Утром я проснулась от возни на кухне и тихого мата. Свет лился сквозь довольно грязное окно, освещая пыль в углу, как в старом кино. Я лежала и слушала. И понимала, что чувствую себя… дома. Спокойно. Не как в своей квартире с детскими игрушками и любимыми близняшками, нет, по-другому. Но надёжно.

Он вошёл с двумя большими чашками, кофеварка, видимо, капитулировала.

– Чай, – объявил Саша. – Последний пакетик «Принцессы Нури».

Он сел на край кровати, пристально посмотрел на меня, и в его глазах плавало что-то новое – не искра, а тёплое ровное сияние. Но и тень вопроса тоже.

– Ну что, – начал он, и голос был таким сексуально хрипловатым. – Признавайся. Удалось-таки мне тебя убедить? Вернёшься в наше славное болотце? Будешь строить мне глазки на планёрках и получать зарплату, которую я тебе поднял, используя служебное положение в личных целях?

Я пила чай и смотрела на него. На этого умного и сложного человека, с которым мне было так волшебно и легко. И представляла. Вот он за столом в кабинете коммерческого директора. Вот я вхожу с бумагами. В воздухе висит память об этом утре. Вот мы на совещании, и наши взгляды встречаются, и все вокруг если не знают, то догадываются. А через месяц, год… это станет привычкой. Потом обузой. Потом пошлой банальностью, тем самым «служебным романом», который все осуждают и в котором все участвуют. Наша лёгкость превратится в набор условных сигналов. Наш смех станет тише. А мне нужно кормить детей. Не иллюзиями, а конкретными деньгами. И, чёрт возьми, так хочется сохранить вот это простое человеческое тепло отдельно от всего. И волшебства хочется.

– Ты же сам всё понимаешь, – тихо сказала я. – Если вернусь, это будет уже не так.
– Что именно? – спросил Саша, но в его глазах промелькнуло понимание.

– Всё. Ты – начальник, я – подчинённая, которой дико повезло. Мы будем либо строить из себя ничего не знающих, либо жить в атмосфере дешёвого секрета. Это превратит вот это, – я махнула рукой между нами, – в работу. В дополнение к моей основной. А мне, знаешь ли, на двух работах тяжело. Я уже пробовала.

Саша помолчал, попивая чай. Потом поставил чашку, провёл рукой по щетине.

– Перевожу на наш цинично-бюрократический, – сказал он наконец. – Я как источник финансовой стабильности в стенах НИИ – плохо. Я как источник морального разложения и смеха в твоей личной жизни – терпимо.

– Если убрать слово «разложение», то да, – улыбнулась я. – Грубо, но точно.

Он рассмеялся коротко и искренне:

– Чёрт возьми. А я-то думал, что неотразим в любом качестве. Даже в качестве «начальника твоего отдела».

– Ты и есть неотразим, – сказала я честно, потому что это была правда. – Потому и не хочу превращать тебя в служебную функцию. И себя – в приложение к ней. Банальности не для нас. Мы же умные и ироничные, правда?

Саша вздохнул, лёг рядом, глядя в потолок.

– Ладно. Капитулирую. План «соблазнить и вернуть к родным пенатам» позорно провален. Признаю поражение, – он повернул голову ко мне. – Значит, окончательное решение? Ты уходишь?

Я допила чай, поставила чашку на тумбочку рядом с Сашиной пустой.

– С работы в «Фармакологии» – нет, не ухожу. Мне там платят. Честно и много. А это пока главное, – я встретила его взгляд. – Из НИИ – да. А вот из этой квартиры – только сегодня. В следующую субботу близнецы поедут на дачу к моим родителям, часов так в двенадцать я с удовольствием приду. Надо же Фёдору показать, что огуречная кожура – не самое страшное, что может случиться в его кошачьей жизни.

В глазах Сташевского снова вспыхнули те самые искры, теперь смешанные с облегчением и плохо скрываемой нежностью.

– Точно «ухожу»? – переспросил он, и в голосе снова зазвучал знакомый озорной вызов.

Я кивнула, начиная вставать с постели:

– Ну что, неотразимчик, до субботы?