Жёлтое пятно солнечного света припекло морщинистую кожу на щеке, и Дарья проснулась. Изморозь на оконном стекле искрилась хрусталём. Женщина сладко потянулась, вытягивая оголённые руки. Один взгляд на её натруженные крупные кисти красноречивее всяких слов говорил о том, что Дарье пришлось в жизни немало поработать.

С кухни доносилось шкворчание масла. На раскалённую сковородку лили жидкое тесто из половника. Там хозяйничал её сожитель Алексей Сергеевич Снегирёв. Нагретый от печи воздух одурманивающе пах блинами.

Дарья села на постели, свесив заметно отёкшие, с синими прожилками вен, «возрастные» ноги. Сергеич что-то мурчал себе под нос, и её припухлое со сна лицо тронула улыбка. В душе благодаря Бога за то, что послал ей такого сожителя, женщина накинула халат, пошла на кухню. Ступая босыми ногами по самотканой дорожке, оставшейся ещё от матери, неслышно приблизилась к цветастой занавеске, отделяющей горницу от кухни, и встала в дверях.

Сожитель ловко управлялся с раскалённой чёрной сковородкой, только и успевал выкладывать горячие блины на тарелку. На нём был Дарьин розовый фартук, густо обсыпанный мукой. Стоял он к ней спиной, шагов не слышал.

Прислонившись к косяку, Дарья скрестила руки на груди. Всякого она повидала на своём веку, но чтобы мужчина не чурался женских дел, такое ей встретилось впервые. Охваченная необъяснимой грустью, она почему-то сразу вспомнила о покойном муже. Её Николай, например, ни за что бы не стал печь блины. Да что блины! От него даже при стирке помощи было не дождаться. А ведь в основном его одежду она и выстирывала. Так её по пьянке извозит, что хоть наждаком три. А уж про рабочую форму и говорить нечего. Хорошо, если принесёт несколько вёдер воды из колодца, а то и этого не сделает.

Так одной и приходилось всю жизнь заниматься домашними делами. Скотину тоже сама кормила… А чтобы муж подоил корову – такого и во сне нельзя себе представить. А ведь бывало, что она задерживалась на работе допоздна. Так и стояла Зорька не доенная, ревела на всю деревню, её ждала.

Только и мог её Николай, что по пьяной лавочке руки распускать. Тут ему равных не было. Недаром в десанте служил. Там, видно, ему голову-то и отбили, дураку. Кровопийца, иначе и не назовёшь. Сколько он её кровушки попил, на целую больницу бы хватило. А один раз так ногой в живот ударил, что у неё внутри что-то лопнуло. По крайней мере, ей тогда так показалось, еле доползла до сарая, где и закрылась от него. А всё из-за того, что на опохмелку не дала. Оттого, наверное, и детей у них не было.

Сколько его совестили, уговаривали бросить пить и тёща, и родная мать – без толку. Ни тесть, ни отец справиться с ним не могли. Умом Дарья понимала, что развестись надо, пока не покалечил или совсем не убил, да всё боялась, что ославят на всю деревню, поползут слухи, ненужные разговоры… Если честно рассудить, то и у других мужья не лучше. Ну, разве что не дрались… А Николай и умер-то не по-человечески: упал пьяный лицом в болото на дороге и захлебнулся.

У Дарьи жалко задрожали губы, сами собой навернулись слёзы. Она часто-часто замигала, стряхивая с ресниц прозрачные капли. Тут поневоле придёшь к мысли, что, может быть, этот самый Сергеич и послан ей свыше в её 63 года за все былые страдания и унижения.

На память пришёл звонок трёхмесячной давности, который и определил дальнейшую судьбу Дарьи. Звонила двоюродная сестра Зинаида, проживающая в городе в пятиэтажке.

– Дашка, я тебе тут мужика подходящего нашла. Не пьёт, не курит, дворником у нас работает, – зачастила она скороговоркой, чтобы успеть донести до сестры важную новость, пока та не осерчала и не отключилась. – Мужик обходительный. «Здрасьте» и «до свидания», никогда голос не повысит. А до чего работящий! Руки из правильного места растут. Ты не поверишь – живёт в гараже! Это мне мой Пашка сказал. Они с мужиками к нему ходят футбол по телевизору смотреть. Говорит, что у него там всё в коврах. Одним словом, уютно. Один живёт. Надо тебя с ним познакомить, вдруг снюхаетесь.

Выпалив всё это, Зинаида насторожённо примолкла, с опаской дожидаясь ответа.

– Да ты меня никак сватаешь? – воскликнула Дарья и безудержно расхохоталась, представив себя в роли невесты. – Ну, рассмешила!

– А ты не смейся, я тебе серьёзно говорю, – с обидой на легкомысленную реакцию сестры выговорила ей Зинаида. – Ты теперь одна как перст на всю деревню. Подстерегут тебя голодные волки да и сожрут, – припугнула она. – И косточек не останется похоронить.

В чём-то она была, конечно, права. Раньше в соседях у Дарьи числилась 92-летняя тётка Марфа. С ней их связывала многолетняя дружба, несмотря на большую разницу в возрасте. Было с кем отвести душу, кому поплакаться о незавидной женской доле. А в позапрошлом году по осени, когда зарядили бесконечные холодные дожди, она вдруг занемогла да и померла. Приехал из города сын с мужиками из похоронной артели, и они, долго не церемонясь, проворно закопали старушку на местном кладбище. Оставил её сынок Дарье пакет с продуктами, чтобы помянула новопреставленную Марфу, да и укатил.

С тех пор Дарья живёт одна-одинёшенька. До грейдера (грунтовая дорога. – диал.) четыре с половиной километра лесом, а потом ещё два километра голым полем. Летом ещё как-то можно добраться пешком, а зимой отдалённая деревня отрезана от цивилизации наглухо. Заболеешь, не приведи Господи, так и помрёшь в одночасье. И похоронить некому.

Дарья тяжело вздохнула.

– А ежели он такой весь из себя рукодельный да пригожий, чего ж тогда жена его бросила? – поинтересовалась она.

Услышав в её голосе недоверчивые и даже иронические нотки, Зинаида со всей женской прямотой в сердцах выпалила:

– Потому что шалава! Связалась с одним там на работе, он и ушёл. А ты всё же приезжай, присмотрись. Никто же тебя не неволит. Вдруг понравитесь друг другу. И не затягивай, хорошие мужики на дороге не валяются. Это я тебе говорю как человек в этих делах знающий. Если бы я своего Пашку вовремя к рукам не прибрала, теперь точно локти бы кусала. Так что давай, сеструха, приезжай.

Дарья размышляла недолго. Если всё, что сказала Зинаида, – правда и такие мужчины действительно водятся ещё на белом свете, стоило поехать, чтобы просто взглянуть на чудо природы. Взглянула. Самое удивительное, что их сразу потянуло друг к другу, словно они были знакомы много лет, но расстались по какой-то не зависящей от них причине.

Сергеич повернулся макнуть в блюдечко с подсолнечным маслом сырую картошку, чтобы смазать сковородку. И увидел Дарью. Его румяное от огня лицо озарила приветливая улыбка, синие глаза молодо загорелись, сузились. От морщинистых век пролегли к вискам добродушные лучики.

– Проснулась, – сказал он протяжным ласковым голосом, и по располневшему телу Дарьи прошла томительная дрожь. – Садись за стол, сейчас завтракать будем.

Скрывая своё состояние, она быстро прошла к столу. Без опаски села на венский стул, отремонтированный умелыми руками Сергеича. Подперев ладонями полные щёки, с умилением следила за его расторопными движениями.

– Не остыли ещё. Ешь, Дарьюшка, – Сергеич проворно переместил со сковородки последний блин на тарелку, аккуратно повесил фартук возле печи, налил ей чаю. – Позавтракаем, а потом на санках кататься. С горки.

– На санках? – удивилась она.

– Да, – подтвердил Снегирёв. – В сарае сегодня нашёл, когда за дровами ходил.

– Меня папа на них в детстве катал.

– А теперь я буду катать, – добродушно засмеялся Сергеич.

Позавтракали и вышли на улицу. Ледяной воздух сразу же прихватил разрумянившиеся щёки. Слышно было, как от мороза трескалась кора на берёзе. Под валенками хрустел снег. Из трубы белёсым столбом поднимался вверх дым.

Горка была сразу же за домом. Довольно крутой спуск вёл к реке, прочно скованной льдом. Сергеич с поклоном повёл рукой:
– Садитесь, барыня!

Он в шутку игогокнул и повёз Дарью. Она крепко держалась за санки, смотрела расширенными глазами, как из-под его белых валенок поднималась, искрясь на солнце, снежная пыль. И думала о том, как, накатавшись, они вернутся домой, станут, как в детстве, греться у печки. В топке будут весело потрескивать объятые розовым пламенем поленья. Сергеич возьмёт старенькую гитару, и они вместе запоют: