– Сплю на новом месте – приснись жених невесте, – весело объявила соседка по палате.

Санаторий был недорогой и налегал на частое (шестиразовое) обильное и не полезное питание. Считал признаком оздоровления прибавку в весе. Мужья и жёны бывали приятно (или не очень) удивлены округлостью форм отдохнувших супругов.

– Приснись жених невесте, – послушно повторила Нина, укладываясь в твёрдых складчатых простынях, хотя ни за какой замуж не собиралась.

Под утро приснился покойный муж. Далеко на автобусной остановке переминалась знакомая корпулентная фигурка, махала рукой. Нина проснулась заплаканная.

– Далеко – это хорошо, – утешили соседки. – Значит, ещё не скоро. И не факт, что ждал тебя.

– А кого ему ждать?

– Раз на автобусной остановке – значит, автобуса.

– Там конечная.

Их с мужем знакомство произошло как раз в автобусе. Она читала племяннице стишок из детской книжки:


– Жрёт! – радостно завопила племянница. И ткнула пальчиком в сидящего напротив мужчину. – Как у этого дяди в животике, да?

Пришлось извиняться и ретироваться на выход, он протиснулся следом.

Как она боролась с его полнотой! Прятала столовые ложки: чтобы ел чайными. Перед выходом напоминала надеть бюстгальтер (ха-ха, смешно). Повесила на холодильник колокольчик. Установила устройство: раздавался оглушительный хрюк каждый раз, когда открывали. Муж не обижался, а смотрел влюблённо. Она юморная, он смешливый – идеальное сочетание, гарантирующее паре долгую счастливую жизнь.

Болезнь внесла свои коррективы. Полнота была следствием, а не причиной.

После похорон Нина слегла.

– У меня абулия, – объяснила коллегам. – Нет сил идти на работу.

– У всех абулия, – возмутились коллеги. – Вот сейчас возьмём и все пойдём к врачу за справкой.

Ай, да говорите что хотите, Нине по барабану. Не хотелось ничего – вставать, раздёргивать шторы и впускать солнце, готовить завтрак. Умываться и расчёсывать волосы. Врач советовал искать во всём маленькие радости, но это пугало ещё больше.

По закону зебры после белой полосы обязательно следовала чёрная. Чем ярче сегодняшнее счастье – тем большее несчастье ждёт впереди. Весы качаются в обе стороны. И если сегодняшнее несчастье – вот оно, рядом, она к нему привыкла, – то какого рода будет следующее несчастье, откуда его ждать, из-за какого угла выпрыгнет? Уж пускай Нина будет дальше тихонько вариться в своём пригревшемся, предсказуемом, удобном, почти родном несчастье.

Вы что-нибудь поняли из этого бреда? Врач понял и выписал лекарство. Такой мягкий анальгетик для измученной души, заморозка зубной боли в сердце.

Каждый приход Нины в аптеку вызывал тихую панику. С некоторых пор этот антидепрессант отнесён к особо опасным наркотикам. Когда Нина протягивала рецепт, аптекарь менялась в лице. За стеклом срочно созывался консилиум. Шушукались кучкой, куда-то бегали звонить, гремели железные сейфы.

«Форма рецепта устарела», – говорили Нине. Она шла и переписывала. «Вот тут не то «а», не то «о». А эта буковка дважды обведена».

Смотрели хмуро-подозрительно, как на конченую наркоманку, которая припёрлась за закладкой. Нина недоумевала: статистикой не зафиксировано ни одного случая, чтобы после этого антидепрессанта пациент брал нож и шёл убивать. Зато рядом по соседству свободно, с десяти до десяти, бойко и абсолютно без рецептов торговали водкой. Которая есть одно из самых быстрых и жёстких наркотических веществ – криминальные сводки не соврут.

Также немедленно следовало запретить телевизор как наиболее сильнодействующий и агрессивный наркотик массового поражения…

Нина проглатывала вожделенную, с муками добытую таблеточку – и великодушно прощала всех и вся, и проникалась любовью к ближнему как к самой себе.

В следующую санаторную ночь приснился абсурдный, ни к селу ни к городу сон – никакой толкователь не объяснит. Мужик в расстёгнутой рубахе пашет, взрезает плугом прекрасную новенькую асфальтовую дорогу со свежей разметкой. Пашет трудолюбиво, истово, смахивая пот. Тощая лошадёнка, как на картинах русских живописцев, вся подалась вперёд, таща соху. От лемеха падают в обе стороны куски асфальта вперемешку с отвалами жирной блестящей земли…

Наутро за столик подсадили новенького – голубоглазого мужчину по имени Геннадий. Вот зачем мужчине такие небесно-голубые глаза в пушистых ресницах?

Контора, где служил Геннадий, была прелестный уголок. Спрятавшийся под сенью старинных лип двухэтажный особнячок с архивными папками, справками. Мерцание компьютерных экранов, тишина, прерываемая бумажным шелестом и постукиванием клавиш.

Он долго не навещал родину, наконец собрался поправить могилку матери. Деревня пышно белела – не от черёмухи, как в песнях, а от борщевика. Цвела не как невеста, а тлела зловеще и ядовито – как покойница.

Весь день выкашивал борщевичные джунгли, покрылся волдырями. Взял в районной поликлинике больничный, потом продлил, потом написал по собственному. Решился на безрассудный поступок – заняться фермерством, возродить брошенную деревню.

Супруга встала на дыбы: «Это что – вкалывать как проклятым, ни выходных, ни отпусков? Люди на море ездят, купаются…» Особенно упирала на море и на загар. Странная женщина: ведь вода в пруду теплее морской. И белые полоски от лифчика и солнцезащитных очков ничем не отличались от южных.

Вдруг обоих осенило, какие они разные и чужие люди, слава богу, детей не успели наделать.


Ага, благодарно. Это если под зонтиком цокаешь на каблучках по асфальту. А если занимаешься овощеводством в зоне рискованного земледелия? То засушит так, что земля покроется трещинами. То сгноит месячной нормой осадков, упавших в один день. И до кучи заморозит ранними и поздними утренниками.

В детстве мать Геннадия, мужеподобная жилистая женщина, расставив босые худые, запачканные в земле ноги, смотрела из-под ладони то на палящее солнце, то на вздыбленные тучи. Чернела и угрюмела лицом, когда стихия за считаные минуты рушила её многодневные труды. Мать убеждённо заключала: «Погода – враг».

И даже с ненавистью: «Погода – гадина», – когда град бил любовно выращенную слабенькую рассаду. Генке не нравились её слова: как солнце и дождь могут быть врагами и гадами? В школе учили, что это природа. Вот возьмёт и убьёт её молния за такие слова.

Но мать умерла своей смертью в постели от усталости. Перед этим жаловалась:

– Вымоталась на отделку. Сон вижу: вытянулась и лежу, и никто целый день не дёргает, не тревожит, ничего не болит, не ноет.

Задумчиво добавляла, переводя туманный взгляд за окошко, усмехалась:

– И все меня жалеют, любят. Век прожила, не знаю, что за штука такая – любовь. В книжках пишут, мол, это когда цветы дарят, разные слова говорят, на руках носят. А каково это – на руках? Хоть бы раз в жизни кто понёс.

Желание матери сбылось – и в любви признавались, и хорошие слова говорили, и цветы дарили, правда, пластмассовые. И ничего, наконец у неё не болело, и на руках несли – всё как во сне. Правда, жестковато на досках было лежать.

Когда Геннадий переехал в деревню, отлично понимал мать. Пол-лета моросил дождик, земледельцы такой называют капельным поливом. Ливень не столь страшно: налетит, опрокинется, пронесётся ручьями – и помчит дальше. А здесь затянуло без просвета, воздух соткан из водяной паутины. Выйдешь в поле – волосы и рубаха вмиг наливаются влагой, в доме бельё не сохнет и пахнет гнилью, как в подвале. Землю хоть выжимай, бедный овощ плавает в воде.

С великими трудами, с нервами вырастил – новая напасть: куда девать урожай? Насыпать бы в просторные ангары, просушить на мощных тёплых ветрах и хранить под хорошей вентиляцией, чтобы кормило народ долгую зиму. Про продовольственную безопасность только ленивый не трындит в телевизоре…

«Нету денег на твои хотелки в бюджете государства, – суровели лицами хозяева кабинетов. – Время такое – оглянись». Геннадий оглядывался и убеждался: денег куры не клюют, они прямо-таки жгут руки. Начальство в прямом смысле лихорадочно и торопливо их в землю закапывало, замуровывало плиткой.

Вместо элеваторов и овощехранилищ запузыривали развлекаловки, потехи, машкерады. В их деревне, где доживали век полторы старухи, воздвигли дворец с кинотеатром на семьсот мест и огромный скейт-парк.

Геннадий сгоряча вывалил-выкричал это на районном совещании. А смысл? Хоть заорись.

Ему выдали путёвку в местный санаторий. «Съезди, отвлекись, всё одно по прогнозу дожди».

Иногда среднерусская погода вдруг одумается, сжалится, расщедрится да и выдаст высокое синее, от горизонта до горизонта, небо. Пригреет солнце, родное и уютное, как хозяйка, выхаживающая цыплёнка в варежке тёплым дыханием.

Северяне от этой малой подачки испытывают тихую и недоверчивую благодарность – приглушают голоса, как в церкви, чтобы не спугнуть неожиданную и недолговечную Божию милость.

Такой сухой и солнечный август наступил в середине санаторной смены. И вечно хмурое лицо Геннадия разгладилось и посветлело, так что Нина не узнавала соседа по столику.

После наваристых санаторских щей и жирных котлет её потянуло на витамины, и она отправилась в местный супермаркет. Напрасно брала и нюхала красивые блестящие яблоки: хоть бы в одном затерялась живая молекула, да вообще намёк на живое. Интересно, что бы сказал Бунин об этих яблочных клонах, написал бы свой знаменитый рассказ?

– Это же муляжи, а вот хотите настоящие? – за спиной у Нины вырос Голубоглазик. – Я местный, недалеко отсюда живу, сорок километров.

Трястись сорок километров в разбитом рейсовом пазике по бездорожью – удовольствие так себе. И грубое нарушение режима.

– У меня «Нива» на стоянке, – прочёл её мысли Голубоглазик. – Туда-обратно как раз к отбою обернёмся.

Дом у Геннадия был новый, большой и ладный: поставил на вырученные от городской квартиры деньги. Будь сегодня тысяча девятьсот двадцатые годы – непременно бы раскулачили. Явились бы в кожанках: из тех, кто вчера был никто и звать никак, а сегодня почуяли сладость власти. «Я в окопах лежал, а ты, крыса тыловая, на своей бабе валялся».

Веранда была залита сверху солнцем, а снизу – будто отражённым жёлто-розовым сиянием от рассыпанных на полу яблок: прозрачных, напоённых изнутри нектаром. Вот таким золотым плодом Ева соблазняла Адама. По яблочному ковру ползали осы.

– Сейчас багажник набьём. Постояльцев угостим, подруг и персонал не обидим. Всё равно пропадёт, закопаю под те же яблони вместо навоза. Такой вот у нас круговорот яблок в природе.
Нина изумилась:

– Вот это богатство – вместо навоза?

– А куда девать? Не на рынке же с бабками стоять. Да и старушек нынче полиция штрафует почём зря.

– А-а-а! – заорала Нина. Не от вопиющей российской бесхозяйственности, а потому что её укусила оса. Залезла под кофточку – и впилась под лопатку.

Боль – будто вогнали булавку по самую головку. Пришлось спустить с плеча кофточку, чтобы Геннадий вытащил жало и приложил комок смёрзшихся пельменей из морозилки. Руки у него были тёплые, прикосновения вздрагивающие.

– Давайте, как смена закончится, я вам домой фруктов-овощей привезу, – кашлянув, сказал Геннадий. – Только адресок дайте.

После санатория на Нину навалились на работе – не продохнуть. Хватит, наотдыхалась со своей абулией, паши теперь за троих. Геннадий выполнил обещание: исправно снабжал фруктами-овощами. Однажды позвонил, радуется как мальчишка: хочет угостить гибридом яблок. Выросли всего три штуки, вкус изумительный. Уже стоит у подъезда.

А Нина как раз была срочно вызвана на работу. Она сказала код от подъезда и попросила положить яблоки под лестницу: в закуток для детских колясок, велосипедов, самокатов.

Когда вернулась – в сумерках под лестницей белел пакет. Задвинут глубоко – чтобы его вытащить, пришлось встать на четвереньки. В этой интересной позе её и окликнули:

– Гражданка, предъявите пакет и что в нём.

Сзади трое в форме, и соседка тараторит:

– Смотрю, незнакомый мужчина на машине подъезжает. Зыркнул туда-сюда и лезет под лестницу, прячет пакет. А эта только вошла – и нырк туда! Уже открыто закладки делают! Товарищ полицейский, я ничего не трогала, своих пальчиков не оставляла, я Каменскую смотрю… Ой, Ниночка, вы? Не признала в темноте!

В отделении пакет был вскрыт, яблоки лежали кучкой на столе, и аромат в затхлом кабинете витал обалденный. Приехал Геннадий, сидел сгорбившись, опустив между колен тяжёлые черноватые руки – второпях не отмыл. Нине вспомнился мужик, пашущий асфальт… Подумалось, что сон был в руку. И что давно пора дать Геннадию ключ от квартиры. И что она уже не боится перемен в жизни, а хочет их… Очень хочет.

Когда всю троицу, давшую показания, отпустили, соседка в дверях замялась:

– Можно яблочки на компотик забрать – всё равно выбросите?..

Но от яблок уже ничего не осталось – в процессе допроса служивые весь вещдок по рассеянности сгрызли. Уж больно вкусный, не оторваться.