Мою однокурсницу зовут Мирослава, хотя все наши обращаются к ней запросто – Мирка. Она цыганка, и многие студенты удивляются: что эта девушка забыла в стенах солидного вуза? Видимо, в их представлении цыганские девицы должны с младенчества бродить по рынкам, гадать и воровать детей. Хотя Мирка цыганка наполовину.

Однокурсники из семей попроще с ней почти не общаются, а вот «золотая молодёжь» к Мирке липнет как мухи к мёду. Наверное, считают, что там, где цыгане, вертятся деньги и успех.

– Ты гадать умеешь? – спросила её как-то раз.

– Конечно, – говорит Мирка. – Всех цыганских девочек гадать учат с пятилетнего возраста.

– И обманывать учат?

Мирка смотрит насмешливо.

– Просто учат, – выдавливает улыбаясь. – А те, кого обманывают, сами обманываются. Не мы, так другие обманут. Но наши бабушки нас не тому учат.
– А чему же ещё? – удивляюсь. – Денежку срубить – что же ещё надо?

– Нет, денежку – это самое простое, это все умеют. Ищут дар, ищут тех, кто по-настоящему гадать умеет, будущее видит. Мало их, такие люди теперь большая редкость даже у цыган. Раньше детей воровали во многом только ради этого – если старая цыганка приглядит за каким ребёнком дар колдовства, могли и украсть.

– Ужасы какие, – ойкаю я. – Да какие у русских колдуны? Это у ваших колдун на колдуне.

– Не скажи, – качает головой Мирка. – Самое страшное, что может быть, – это русский колдун. Цыгане таких за семь вёрст обходят, очень боятся. Я хоть и маленькая была, а вот до сих пор помню, как с одним таким встретилась.

Мне было лет двенадцать, мы шли с семьёй по рынку. Кто-то искал, где овощи подешевле, кто-то высматривал дурачков. И вот видим, стоит такой дурачок, ну сразу видно – лох. Худой, в очках, лет тридцати на вид. Как Шурик в фильме, только ещё смешнее. Ну, тётка Лала и взяла его в оборот.

– Деньги есть? – спрашивает.

– Есть немного.

– Хочешь, всё будущее твоё расскажу? И о той, кто любит тебя, и о той, кто бросит.

– Ну давай, – усмехается парень.

– А ты денежку положи мне на ладонь, – начинает игру тётка Лала. – Вот, тысяча, это хорошо. А теперь смотри: есть у тебя зазноба, но слишком большого мнения о себе, тебя не принимает, за человека не считает…

– Всё так, – соглашается «лошок».

– Не любит тебя, но обязательно полюбит! Не понимает пока, какое богатство упускает. Видишь деньгу? – и показывает на купюру парня, что лежит у неё на ладони. – Сверни её вдвое.
Парень снова усмехнулся, но выполнил тёткину просьбу.

– А теперь смотри и слушай. Открывай его худо, открывай его беда. Най-ча-че, най-ча-че. Выходи, горе, выходи, беда – и иди на его врага!

Тётка Лала сжала ладонь, а когда разжала, тысячи рублей как не бывало. Ну, этому фокусу нас тоже учили. Как говорится, ловкость рук и ничего лишнего.

Мы смотрим на парня: думаем, вот сейчас удивится, спросит, куда делись деньги, а он знай только смеётся.

– Хитро! А давай так, – предлагает, – я положу пять тысяч, и ты тоже пять. Хочешь, заберу их так, что ты не поймёшь ничего? Тогда все деньги будут мои.

– Эх, милый! – смеётся тётка Лала. – Ну, если я не пойму, то и никто не поймёт. Клади свои пять тысяч, раз они у тебя лишние.

Достал парень пятёрку, положил тётке на ладонь, но сворачивать не стал. Тётка Лала тоже положила «красненькую».

– Смотри внимательно! – парень накрыл тёткину ладонь своей, а потом медленно приподнял. Но обе купюры как лежали на ладони, так и остались на ней.

– И что, это всё? – смеётся тётка Лала.

– Смотри-смотри, – улыбается парень.

И вдруг обе банкноты исчезли! Вот не поверишь: словно растворились в воздухе, это все наши видели! А парень лишь улыбается. Тётка Лала сорвалась с места и бежать. И наши тоже все за ней поспешили. А мне кто-то глаза прикрыл рукой – цыгане очень боятся сглаза, особенно от чужих колдунов.

Я потом спрашивала, что это за парень, но на меня цыкали, говорили, что он чужой колдун. А я всё удивлялась: надо же, такой молодой, и уже колдун. Мне потом тётка Лала объясняла: самые сильные колдуны не учатся, им дар по наследству достаётся. А ещё тётка говорила, что самые сильные колдуны у трёх народов – у цыган, русских и ассирийцев. Но ассирийцев совсем мало осталось. Кстати, помнишь, такая целительница была, Джуна? Вот она как раз из ассирийцев.

Мирка, правда, никому не гадает. Сколько мы её с девчонками ни упрашивали – отказывается.

– За каждое настоящее гадание с гадалки год жизни снимается, – говорит.

А мы спрашиваем: но ты хотя бы умеешь?

– Умею, – кивает Мирка.

Хотя про колдунов всякие истории знает. Говорит, что в помещении, где находится настоящий колдун, человеческой душе всегда беспокойно. Вот даже когда ничто тебе не угрожает, а такое чувство, будто утюг дома забыла выключить. А ещё от них холодом веет.

– А ты встречалась с такими людьми?

– Не встречалась, но чувствовала, – рассказывает однокурсница. – Вот сидим с подругами в кафе. Диванчик, кальян, все дела. Полный расслабон. И вдруг чувствую, что у меня ноги замёрзли, словно кто-то рядом дверцу морозилки открыл. Хотя какой мороз – на улице июль. Вижу, в конце зала сидит женщина за столиком, к нам спиной. И я понимаю, что это от неё холодом сквозит. Думаю, надо делать ноги, пока не поздно, – ничем хорошим такое соседство не обернётся.

«Девчонки, потом всё объясню, но сейчас нам срочно надо уходить», – говорю подружкам. «Да ты чё, Мир? – возмущается одна. – Только сели». «Просто доверься мне». Ну, подруги знали, что я кое-что понимаю, и не спорили. Быстро выпорхнули из кафе. Я потом в новостях узнала, что тем вечером там драка случилась, кого-то ножиком порезали. В общем, вовремя смылись, не подвело меня чутьё.

Ещё Мирка рассказывала о людях, которые страшнее, чем колдуны. Они добровольно отдают души дьяволу, даже без всякого договора, как раньше говорили – ради чистого искусства.

– Знаю одну женщину, она занимается энергопрактиками. Вывозит в лес группы, они ночуют в палатках, а иногда даже строят индейские типи. Ну и медитируют там, занимаются самопознанием для раскрытия «третьего глаза».

Смешно сказать, но для меня, цыганки, это был первый опыт самостоятельной ночи в лесу. Раньше никогда не оставалась одна, всё время вокруг крутились свои. А тут одна в палатке, на целых три дня, без всякой цивилизации. И эта Ира говорит: когда я увидела тебя, даже поначалу брать не хотела, чудная какая-то, наверное, сбежишь в первый день. Но потом заметила – в тебе что-то есть, какая-то скрытая струнка.

Нас привезли в лес, группа – одни женщины. Сначала прикольно – речка, сосны, грибы, солнце. А потом как-то незаметно стемнело. Костёр горит, вокруг лес. И я спрашиваю, а что дальше делать, как «третий глаз» открывать. А Ирка отвечает: «Ничего не надо делать, всё само проявится». Я к себе прислушивалась, прислушивалась, а потом пошла на качели. И три часа качалась без остановки! Никогда мне так хорошо не было. Действительно делала всё, что хотела.

Потом ночью мы пошли на навесной мост через речку, скакали на нём, как сумасшедшие. Затем светлячков собирали на берегу, бегали в тумане по полю. В темноте выключили фонарики и пошли по слуху к палаткам. Очень прикольно, ноги словно сами знали, куда идти. Вот тогда я и поняла, что эта Ира никакая не дурочка, а знающая.

Она посмотрела на меня и говорит:

– Знаю, что внутри тебя что-то древнее и сильное. Не доброе, но и не злое. И у меня то же самое. Это как часть тебя, которую ты признала.

Я молчу, не знаю, что ответить. А Ира вдруг спрашивает:

– Хочешь с ним расстаться?

– С кем? С тем, что во мне?

– Нет, с мужчиной, который тебе снится.

У меня мурашки по спине пробежали. Мне действительно тогда чуть ли не каждую ночь снился один мужчина, назойливый поклонник.

Он меня учил играть на гитаре. Некоторое время мы по-дружески общались, но потом общение меня стало утомлять. Он постоянно пытался доминировать, указывал мне, что делать, что читать, заставлял спать головой к северу. Было в нём что-то непонятное, чужое и холодное. Однажды он попытался заглянуть мне в глаза, сказал: посмотри в мои зрачки, всё сама поймёшь. И тут мне стало так страшно, как никогда в жизни. Я свернула разговор.

После этого начались какие-то глюки. Хотя мы больше не общались, я начала везде видеть этого мужчину. Казалось, он идёт где-то рядом: вот точно он, и я его вижу боковым зрением. Оглянешься – нет, показалось.

Потом он стал приходить во сне. Но я его видела не перед собой, а словно со стороны, будто он где-то рядом стоит, на меня смотрит. В общем, жуть. Но откуда Ирка о нём знает? Не успела я задать этот вопрос, а Ира отвечает:

– Я не знаю. Просто вижу. Замучил он тебя?
– Есть немного.

– Ты не против, если мы проведём один обряд?

Ну, я не против. Прикольно даже. Хуже ведь всё равно не будет.

Ира начала задавать какие-то вопросы про нас с этим мужчиной, я отвечаю. И вдруг слышу, как за рекой поют «Отче наш». Спрашиваю:

– Ты слышишь, вроде поют? Тут храм рядом?

– Слышу, – кивнула Ира. – Да, поют. Но ты не отвлекайся.

И мы продолжаем разговор. И она вдруг говорит:

– Скажи этому мужику, пусть покажется.

Тут мне смешно стало. Я-то думала, она знающая, а тут какой-то детский сад. Ну, по приколу и ляпнула:

– Покажись!

И назвала мужчину по имени.

И в этот момент на дерево резко повалил дым от костра. И я вижу отчётливый контур: тот самый мужчина! Только на нём рога, и от него словно какая-то верёвка уходит прямо ко мне. И искры летят из костра.

– А теперь скажи ему: пусть себе своё оставит, и жги верёвку! – кричит Ирка.

Блин, значит, и она тоже видит? Я всё так и сделала. Ветер подул, лицо в дыме пропало. А за рекой сразу перестали петь.

– Ни фига себе, как в фильме ужасов, – пробормотала. – И, главное, под «Отче наш».

– Какой «Отче наш»? – удивляется Ирка.

– Ну, ты же сама сказала, что тоже слышишь, как поют. «Отче наш» пели.

– Не было никакого «Отче наш», – качает головой мой гид. – Там свадьба у реки. Поют всю ночь.

Но я же не сумасшедшая! И чётко слышала молитву, дословно.

– Вот в тебе кровь предков и заговорила, – откликнулась Ирка. – Она и закрыла тебя.

Странно, а ведь я о своих цыганских кровях ничего не говорила.

Мужчина перестал мне сниться, и я начала забывать о нём. А вот Ира со мной перестала общаться. Сказала, ни к чему это. Может, испугалась. Хотя мне жаль: кажется, мы могли стать неплохими подругами.