Конюшню в деревне Скудорылово построили ещё в девятнадцатом веке по проекту немецкого инженера Зингера. Строили на совесть. Конюшня – не курятник и не свинарник. Конь – не петух и не порося. Конь – помощник и кормилец, надёжа и опора.

Герр Зингер лично контролировал работу: отбирал кирпич, древесину, замерял углы, проверял горизонт, висел на стропилах в качестве отвеса. За лето поставили. Плотникам выдали по рублю, немцу – сотню. Тот дал гарантию – простоит полвека.

Ошибся герр, строение простояло больше ста лет.

До революции, после неё, даже в Великую Отечественную войну – строение служило по назначению. Сначала в нём плодились рысаки коннозаводчика Кутай-Закутаева, потом тихо от голода и непосильной работы помирали колхозные кобылки, а в войну отменные скакуны дожидались своей отправки в Германию.

После Победы в Скудорылово стали возвращаться жители, кто с фронта, кто из эвакуации. Только многие не нашли своих домов: одни сгорели от огня карателей, другие были разрушены при освобождении деревни.

Но поднимать разрушенное хозяйство и где-то жить необходимо, поэтому здание конюшни, которое, к счастью, уцелело, переоборудовали под жильё для людей. Временно, конечно. Обещали: чуть дела направятся, и за строительство жилья возьмёмся, переселим вас в хоромы.

По установке Сталина, жильём в первую очередь обеспечивали семьи защитников Родины, погибших на фронте, и тех, у которых мужчины служили в армии. А таких, сами понимаете, было довольно обильно.

Конюшню переоборудовали в барак на восемь семей. Поскольку инженер Зингер строил на совесть, то крышу и стены трогать не пришлось. Перегородили всю площадь на равные доли, установили стены, выложили печки, сделали отдельный вход – получайте ключи, живите на здоровье.

Конечно, при другом подходе можно было разделить и на шестнадцать частей по количеству стойл, но посчитали, что люди – это всё же не лошади, пространства для житья поболее надо. Правда, без удобств, зато есть крыша над головой. Новосёлы и этому рады, многие вообще в землянках ютились, а тут отдельное жильё.

Страна вставала из руин: строили, возводили, восстанавливали. Первую послевоенную пятилетку ещё разгоняли, зато вторую завершили за четыре года и три месяца. У людей появилась уверенность: теперь заживём, немного терпеть осталось. Перемены налицо, даже деревня Скудорылово превратилась в посёлок.

И уже был восстановлен довоенный уровень промышленного производства. Страна встала на новые экономические рельсы, и поезд под названием «Перестройка» с лозунгом «каждой семье отдельную квартиру» мчался на всех парах. Но проблемы как-то не исчезали. Пока преодолевали одни, возникали новые, не менее сложные, которые тоже нужно преодолевать, причём в самом ближайшем будущем.

Нет, жильё, конечно, строили, и даже много, но всё равно всем не хватало. Обитатели конюшни исправно ходили, спрашивали, когда их переселят в благоустроенные дома – время-то, кажется, налаживается.

Им внушительно намекали на временные трудности, вдохновенно разъясняли международное положение, по-отечески советовали войти в положение. Ну, обещали же, значит, будет и у вас новое жилище, отдельная жилплощадь со всеми удобствами. Ведь можно жить – ваше строение ещё сто лет простоит.
Эти слова пугали.

Шли годы. Страна развалилась, но конюшня действительно устояла. Правда, местами уже обветшала. Инженер здесь ни при чём: стропила прогнили, фундамент просел, крыши покосило, печи потрескались.

На многочисленные обращения жителей в самые высокие инстанции, с актами и заключениями различных комиссий о том, что строение остро нуждается в сносе, а обитатели должны быть непременно выселены, – приходили сухие ответы, что ситуация на контроле, даже сроки определили с интервалом в три года. По истечению указанных сроков, заверенных печатью и подписями, в связи с отсутствием финансирования, переселение отодвинули на более поздние сроки, с обязательным включением данного строения в план расселения ветхого жилья.

Так с ожиданиями и обещаниями перешагнули в двадцать первый век. А это уже посчитай, сколько времени прошло. Кто-то плюнул на всю эту передрягу, уехав в другие места, кто-то тихонько построил себе новое жильё, кто-то удачно женился или вышел замуж, а кто и помер. На это, видно, и был расчёт у властей.

Но остались в конюшне две бабули в возрасте сильно за семьдесят: Акулинична и Парфеевна, как их звали в посёлке. Фамилии только администрация знала, да кассир на почте, который пенсию выдавал.

Им деваться было просто некуда, так сложились обстоятельства, поэтому остались одни в борьбе с администрацией за новое жильё. Ордер на проживание выдавали ещё их матерям как вдовам погибших в Великой Отечественной, но те так и не дождались обещанного. Но женщины продолжали бороться, закалка трудных сороковых, пятидесятых, шестидесятых (далее по списку) не давала просто так опустить руки и позволить себе быть погребёнными под руинами строения инженера Зингера.

Регулярно отправляли письма, жалобы, просьбы, ходатайства, с такой же завидной регулярностью получали отписки. Но если сначала в отписках была какая-то надежда, то в последних уведомлениях уже шли отказы. Отказы мотивировались тем, что здание, в котором проживают гражданки, к жилому фонду вообще не относится (нашли, нашли лазейку крючкотворы), поэтому под программу переселения из ветхого и аварийного жилья данное строение не попадает. И всё верно, и всё по закону.

Но Акулинична и Парфеевна не сдавались. В перерывах между колкой дров и тасканием воды (колонка в пятистах метрах) садились за стол и писали новые бумаги. Прилагали копии паспортов о регистрации (как это нежилой фонд?), копии счетов об оплате коммунальных услуг (деньги-то исправно требуете), за холодную воду (ещё раз, до колонки полкилометра), свет, наём, вывоз мусора, который никто никогда не вывозил.

Наконец где-то щёлкнуло, кого-то шибануло. Приехала целая комиссия из района. В жилище заходить не решились, осматривали снаружи: тыкали пальцами в брёвна, пинали фундамент, попробовали на шаткость.

– И чего вы всех переполошили? Вполне приличное строение, можно жить, – подвёл итог председатель комиссии.

– А если можно, мы готовы поменяться с любым из вас, – предложили бабушки.

Поменяться жильём никто из комиссии не захотел.

– Да вы вовнутрь зайдите, посмотрите: потолок падает, стены в трещинах, полы просели до такого состояния, что между ними и стенами дыры – соседский хряк Борька не нагибаясь пролазит. Ну рухнет же всё в любой момент.

Члены комиссии странно переглянулись, смельчаков и героев не было.

Старушки взяли под руки председателя и силой повели в дом. Тот попытался упираться, но вовремя осознал свою ответственность на проходящем мероприятии, глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду, и исчез в дверном проёме вслед за хозяйками.

Члены комиссии замерли в ожидании. Смельчака ждали с тревогой, как шахтёра из забоя.

Дождались, через несколько минут изнутри раздался треск, послышался звук падения тела под аккомпанемент отборного мата.

Опираясь на старушек, хромая, вышел председатель.

– Нет, определённо жить можно, надо просто заменить пару половых досок, а так пол крепенький, – сказал он, морщась от боли.

– А может, кто-нибудь на чердак поднимется, стропила посмотрит, совсем уж сгнили, да и потолок провисает.

Члены комиссии переглянулись – смертников не нашлось.

– Вам же была оказана посильная помощь, – сказала дама в белом.

– Ага, дыры в углах глиной, перемешанной с конским навозом, замазали, и на этом всё, а оттуда по-прежнему дует. И печь совсем не греет, только дрова жрёт.

– Не заметил, – возразил председатель, – в помещении тепло и не дует.

– Так и не осень и не зима. Приезжайте, когда холодно будет, сами почувствуете.

– Может, вам взять ипотеку? – предложил кто-то. – Сможете купить себе новое жильё, а мы со своей стороны посодействуем.

– А может, тогда сразу петлю, чтоб не оттягивать неизбежное?

– Это как?

– Так у нас в посёлке одна взяла в банке кредит, отдать не смогла, проценты набежали, сумма стала огромной, ходила, просила, умоляла – не вошли в положение. Ну и повесилась. Так зачем лишние хлопоты, когда можно напрямую.

– Женщины, вы неправильно поняли.

– Да как же такое возможно понять, – Акулинична вытерла краешком платка набежавшую слезу. – Я же всю жизнь в колхозе проработала. Ударник коммунистического труда, грамоты, благодарности в трудовой.

Председатель комиссии обнял женщину.

– Всё понимаю. Ну нет сейчас той страны, в которой вы трудились, сейчас другая. И законы другие, тут я сделать ничего не могу, и денег у нас нет, вы держитесь. Материал мы вам подкинем, а дальше как-нибудь сами.

– Так из последнего держимся, – ответила Парфеевна, – так держимся, что боимся – скоро держалка не сдюжит. Как самим ремонт сделать? Я инвалид второй группы, мне ведро воды от колонки принести полдня надо. А крышу как чинить, а печь перекладывать?

– Подумаешь, инвалидность, – вторглась дама в белом. – Сейчас её легко получить. Наш глава района за день все бумаги оформил.

Председатель ударил даму взглядом.

– Ну, если на голову, то сразу видно, чего же зря комиссии проходить? А я полгода по врачам ходила, и, пока в кабинете главврача чуть богу душу не отдала, ничего не могли найти.

– А если вам к детям жить переехать? А что, это мысль, – председатель оживился. Члены комиссии закивали головами.

– Вот если бы мы жили в той стране, то, наверное, так бы и поступили, – сказала Акулинична. – Но мои дети живут в Казахстане, а у неё (кивнула на соседку) – в Белоруссии, да и нужны ли мы им? А дочь, которая здесь, сама по углам мается, работу хорошую найти не может. Как вы сказали, сейчас страна другая, и отношения детей с родителями совершенно другие. Да и неужели, всю жизнь отработав в колхозе, мы не заслужили право на достойную старость?

– Хорошо, хорошо, – согласился председатель, – будем думать, что с вами делать.

Садясь в машину, председатель обронил: «Чего кочевряжатся? В этом доме определённо можно жить, он ещё не один год простоит.

После отъезда комиссии дом простоял два дня. На третий рухнул – не выдержала стена.

Слава богу, Акулинична и Парфеевна были в огороде, не пострадали, испугались только, да давление подскочило – не каждый день на глазах твое жильё рушится.

Бывшую конюшню быстренько разобрали: на кирпичи, доски, гвозди ржавые, в хозяйстве всё сгодится.

А старушек переселили в здание бывших мастерских Скудорыловской сельской школы, также построенное немцем Зингером. Сказали, что не надолго, месяца на два-три, до первых морозов, в общем.