Лёня, профорг нашего курса, был весьма колоритной личностью. Вёрткий, хваткий, себе на уме и очень честолюбивый, но при этом не чуждый вечного студенческого раздолбайства. Именно он пробивал и устраивал угарные дискотеки прямо в стенах вуза, которые мы в шутку называли «профоргиями». Тогда, в бурные 90-е, это ещё разрешалось.

Полноватый импозантный Лёня старался выглядеть важным, любил пустить пыль в глаза, но девушки не слишком его любили. Хотя отличался обходительностью и козырял отличным знанием французского, что на первых курсах резко отличало его от нашей братии. Однако знание французского не поднимало Лёню в девичьих глазах. Те лишь хихикали.

Особенно Лёня страдал по Наташе из третьей группы. Высокая платиновая блондинка с огромными глазами и хищным лицом оказывала на профорга магнетическое воздействие. А потом кривила пухленькие губки в ярко-красной помаде:

– Блин, как же он задолбал, зануда! Я пива хочу, а он мне про Дегу…

Мама Наташи работала простой продавщицей, и девушка больше жалась к нам, обычным студентам-«дворняжкам».

Вскоре Лёне выделили небольшой кабинет, скорее даже каморку на первом этаже. Чтобы повысить свой рейтинг среди прекрасной половины студенчества, Лёня быстро превратил помещение в вертеп. После лекций мы нередко собирались у него попить пивка, и профорг угощал. Ну и девушки зависали в Лёниной каморке всё чаще. Даже Наташа стала более благосклонной: нередко мы видели её сидевшей на профорговских коленях. Две остальных однокурсницы, чаще других бывавшие у профорга, страшно ревновали, хотя было видно, что Наташка просто использует профорга. Иногда дверь каморки закрывалась, и что там происходило, мы могли лишь догадываться.

При этом Лёня, как и всякий председатель студенческого профкома, хоть и отличался жадностью, всё же не был мелочным. Всегда шёл навстречу, когда кому-либо из студентов требовалось выделить матпомощь или устроить на подработку в вузе. Вот как раз с такими случайными подработками и связана следующая история.

Обычно студенческие «халтурки» заключались в работе, требующей физической силы: разгрузить фургон с новыми столами для аудиторий, очистить подвал вуза от хлама, покрасить забор. Иногда попадались заманчивые подработки: съездить куда-нибудь курьером или поучаствовать в мероприятии для галочки. Всё это оплачивалось казной института.

Однажды мы с друзьями урвали у Лёни выгодный заказ: перевезти с задворок Москвы пару древнегреческих амфор, которые после раскопок были доставлены в столицу и пылились на складе. Особой ценности они не представляли – грубые, не расписанные, кажется, II или III века нашей эры. Обычный расходный материал для той эпохи, для перевозок зерна или вина. В качестве музейного экспоната слишком невзрачные, а вот для украшения фойе института – самое то.

Амфоры не сказать чтобы очень большие, но и не маленькие – примерно с человеческий рост. Поэтому для операции требовалось несколько парней. Грузчиков и транспорта у вуза для такого дела почему-то не нашлось, вот халтурку и выделили студентам. Как мы будем выглядеть, перевозя артефакты античной эпохи в метро, никто не задумался. Ну и ладно, нам не привыкать.

Когда мы прибыли на склад и усталая кладовщица распахнула двери, мы обнаружили, что у одной амфоры отсутствует примерно половина корпуса. Хотели было уже её взять, но Лёха засомневался:

– Слушайте, а так точно должно быть? Нам ничего про половину амфоры не говорили.

– Да кого это волнует! – хмыкнул Боря. – Может, такую и выкопали. Наше дело взять да привезти, а потом получить деньги.

– Я тоже сомневаюсь, – поддержал я Лёху. – А вдруг её кокнули, пока везли в Москву? Или тут уронили, на складе? Не, ну на хрен! А то скажут – это мы её раскокали, не расплатишься потом.

В общем, посовещались мы и решили послать гонца к Лёне, чтобы тот дал ценные указания. Мобильных телефонов тогда ещё не было. В институт отправился Борька, а мы тем временем направились к пивным ларькам.

Спустя полтора часа Боря вернулся.

– Правильно мы перебдели, – говорит. – Лёня орёт: так не должно быть, это местные грузчики накуролесили. Хорошо, что мы вообще к ней не прикасались.

– Блин, плакали наши денежки, зря только скатались, – вздохнул Лёха.

– Я ему то же самое сказал, – продолжил Борька. – Мол, так и так, пацаны всё понимают, но всё равно неприятно – мы хотели денежку заработать, а лишь зря время потратили. Он и говорит: «Ладно, что-нибудь придумаем. За мной не заржавеет».

Спустя неделю Лёня пригласил нас к себе.

– Парни, возвращаю должок. Халтурка совсем простая: побыть массовкой и немного походить с флагом нашего вуза на межвузовской акции. Я бы и сам пошёл, да некогда. Но не волнуйтесь, деньги выделены, всё железно.

Мы, естественно, дали добро.

Акция была посвящена сотрудничеству студенческих профсоюзов или чему-то в этом роде. Мы постояли в небольшом скверике, поаплодировали, затем Боря взял флаг и гордо прошёлся по кругу в компании 15–20 студентов из других вузов.

– Спрашиваю одну девчонку с флагом: ты тоже профорг? – рассказал он нам после. – Нет, говорит, меня наш попросил прийти вместо него. Ой, отвечаю, и меня тоже. А она лыбится: «Да тут ни одного профорга нет, здесь почти все подставные. Профорги на такую ерунду не ходят».

Лёня не соврал, вручил каждому колоссальную сумму для студента середины 90-х годов. Хоть мероприятие и чисто для галочки, но отметиться на нём и отчитаться было необходимо. То ли Лёня сам выбил эти деньги, то ли на такие массовки наш вуз не жалел средств – непонятно. Но расписались мы в ведомостях о получении «матпомощи».

– Почему же он сам не пошёл? – ломал голову Лёха. – Деньжищи ведь огромные. Не похоже на нашего Лёню.

– Если для него эти деньги ерунда, значит, он снимает совсем другие сливки, простым смертным не доступные, – мудро заметил Боря. – Потому и не пошёл. Да и нас, убогих, надо время от времени прикармливать.

К четвёртому курсу Лёня окрутел настолько, что на кривой козе к нему было уже не подъехать. В каморке появилась бронированная дверь, а потом Лёне выделили более просторный кабинет в головном корпусе, куда заходить простым смертным позволялось лишь в строго означенные часы приёма.

Когда-то мы запросто занимали у Лёни до стипухи, он вздыхал, грозил пухлым пальчиком, но доставал деньги из кармана. Или вынимал из ящика стола в каморке и заговорщицки улыбался: «Пиво только членам профсоюза?» Теперь же профорг при таких вопросах делал страдальческое лицо, просил обратиться через неделю-другую. Ходил на пары в прекрасном твидовом пиджаке, а в его руках матово поблёскивал мобильник «Моторола» – большая роскошь для студентов в 90-е, такие тогда были лишь у троих-четверых однокурсников.

Тусовался Лёня отныне больше с заместителями проректора и прочими небожителями, а дистанция между нами всё отчётливее превращалась в пропасть. Но мы не придавали этому большого значения, студенческая жизнь и без того бурлила.

Мне было жаль наблюдать такие перемены. Я ещё помнил времена, когда заезжал с Лёней к нему домой, в обычную хрущёвку, поднимался на пятый этаж за каким-то конспектом. Нас встречала его больная матушка, предлагала чай, я вежливо отказывался, но она настаивала. Она рассказывала на старенькой кухне о музеях Парижа, приносила альбомы живописи Ренуара… Интересно, о чём теперь говорят на той кухне?

Кстати, Наташа добилась всего – с Лёниной подачи уехала учиться в Сорбонну, он выбил для неё какой-то грант. Девчонки сказали, она теперь вполне сносно говорит по-французски.

И всё же Лёня напоследок всех нас удивил.

На пятом курсе перед самым Новым годом профорг организовал для нас сумасшедшую дискотеку – прощальную и самую лучшую, с совершенно чумовой аппаратурой. Было разрешено приводить с собой посторонних людей – хоть девушек, хоть парней. Кто-то привёл даже знакомых панков с Арбата, которые тусовались у Стены Цоя. И море алкоголя, его разрешалось свободно проносить. Лёня обо всём договорился, за всех замолвил словечко. Как же мы напоследок отожгли!

Вот мои последние воспоминания того вечера: загорается свет, а пьяные парочки ещё танцуют, не спешат разлеплять объятия. На полу куча мусора, какие-то бумажки, фантики, пустые бутылки. И я танцую со своей институтской любовью. Наконец мы прощаемся, а огромный важный Лёня в белой рубашке остаётся. Он отдаёт распоряжения людям, ответственным за аппаратуру, кто-то с младших курсов берёт в руки веники и начинает убирать. И арбатские панки, к нашему удивлению, под Лёниным чутким руководством тоже берут веники и наводят порядок. Видимо, по договорённости, в знак благодарности за возможность потусоваться на халяву.

Не знаю, где сейчас Лёня. Первые годы после выпуска он приходил на встречи выпускников, но потом исчез с радаров. Иногда присылал девчонкам приветы из Франции, фотки на фоне лавандового моря Прованса. Потом мы узнали, что он работал в руководстве крупной строительной фирмы, которая «обула» немалое число дольщиков. Возможно, потому и не приходил на встречи – боялся встречи с некоторыми однокурсниками, погоревшими на покупке «сырых» квадратных метров.

– Конечно, боится. Пусть только придёт, я ему морду набью! – грозился один из них на встрече выпускников.

– А если он вдруг придёт и проставится, как в старые добрые времена? – спросил кто-то выпускника-дольщика. – И заберёт всех в свою каморку выпивать. Тогда тоже морду набьёшь?

– Не знаю… Наверное, подумаю.