Вася перестал пить. И есть. И спать. Выйдет в ночной сад и ходит, ходит, сам с собой разговаривает. А вчера, бледный и немытый, с пассатижами в руках подходит ко мне, молча открывает рот, а в верхней челюсти зубов нет. Одни кровавые раны. Я глаза опустила от страха, а он, улыбаясь тихо, протягивает мне на ладони последний свой зуб. Грудь в крови, руки в крови. Ужас.

– Что ты наделал! – кричу. – С ума сошёл? Тебе же больно!

– Они мне мешают, – доверительно поведал Вася с добродушной улыбкой на перекошенном лице. – Они лишние, – и убрал зуб в задний карман брюк.

– Так, – сказала мама, крестясь троекратно, – всё ясно. Допился. Едет крыша. Но нас не запугать, мы это проходили. Помнишь, Катьк, лет пять назад, под Новый год? На крыше сельсовета? «Камаринскую». Голяком. В одной маечке-алкоголичке.

– Что, опять в дурку? Исключено. Во-первых, сам он не пойдёт, а психиатрия не приедет по нашему звонку. Мы ему не родственники, а всего лишь дачные соседи. И потом, он москвич, значит, в областную дурку не положат.

– Спасать человека надо. Решено: утром везём его в город.

– Как?

– Обманем, – подмигнула мать.

На рассвете, чуть я дёрнулась со сна, услышала страшный грохот, мат-перемат во дворе и лай окрестных собак. Мама встала. Вышла в сад. Разговаривали двое. Голос Васи она сразу узнала. А кто другой?

– Миш, давай разберём эту лестницу. Смотри, как я свалился (заменяю тут неприличный глагол на приличный) с такой–то верхотуры.

Какой такой Миша? Откуда взялся? Нет у нас таких вроде – соображала мама, слушая странный диалог Васи.

– А ну, покажь. Вась! Конкретно рассадил, – отвечал Вася сам себе осипшим тенорком Миши. – Надо помазать йодом. Наказать надо эту лестницу. Ишь как она тебя! А инструменты есть у нас? Нужен лом. Или топор. Лестницу – на дрова. Устроим ей инквизицию.

– А может, полить бензином к такой-то матери и…

– Сжечь? Можно. Вместе с гаражом, – хмыкнул «Миша», пососал губу и длинно сплюнул кровью.

– А как ещё с этими тварями бороться? Только так. Огнём и мечом.

Мама стояла в двух шагах за спиной Василия. Было и смешно, и жутко наблюдать, как человек раздвоился и беседует сам с собой. Василий забыл, что он глухой после контузии, говорил тихо и ровно, естественно жестикулируя, как до этого не мог.

– Вася, – позвала его мама. – Вася, с кем ты говоришь?

Васька приложил лодочку ладони к уху и крикнул:

– Не слышу! Напиши!

Мама вынула листок и карандаш из карманчика фартука, написала и протянула бумажку. Василий осклабился.

– Да это ребята из ансамбля приехали, остановились у меня. Знакомые. Сын твой Мишка, барабанщик, с тёлкой на моём топчане ща дрыхнут. Ну, мне неудобно мешать. Я тут. Покурю. Вот, бок порвал, упал с лестницы. Помазать бы, а то мало ли, триппер какой-нибудь подцеплю, – расплылся он беззубо, сморкнулся в руку и размазал сопли по порткам.

– Василий, нет у меня никакого сына. Ты путаешь. У меня две дочери.

Мама завела Василия на кухню. Пока доставала из аптечки йод и вату, заметила, что глаза у Василия широко открыты и он следит за чем-то, видимым только ему одному. Как кошка, следящая за мушкой, он поворачивал голову и всматривался в темноту по углам. И это «что-то» на него нападало. Василий стал играть с невидимыми существами, ловя в воздухе и как бы пересыпая их из ладони в ладонь. Он видит, а она нет.

Василий поймал её тревожный взгляд.

– Шмыги. Как светятся, гады, – любуясь, размышлял он вслух. – Я уже привык. Вообще-то будь поосторожнее, держись от меня подальше. И детей ко мне не подпускай, я заразный.

– И давно ты их видишь? – осторожно спросила мама.

– Да с тех пор, как Катька меня в адепты посвятила. Так посвятила, что я предметы стал глазами двигать. У одного тракториста я четыре раза трактор заводил. Он глушит – я завожу, он глушит – я завожу. Он глушит, а я – ха-ха-ха! – завожу! Совсем мужика довел до накала. Но это так, шалости. Это всё твой Мишка виноват. Это его музыканты завезли шмыгов. Первых я нашёл в постели. Они забыли, а я голым задом плюхнулся и раздавил барабашку. По всей комнате разлетелись, маленькие такие ртутинки, и стали прожигать дырочки в полу, стенах и, самое подлое, в дедовой библиотеке.

Вася схватил карандаш.

– Смотри. Барабашки – это такие шарики, – энергично чертил он на коробке с сахаром, – состоящие из миллионов шмыгов. Шмыги – это миллиметровая зверюга – тонкое туловище, две пары ножек, а на конце – жвала, как две пары усиков таких. Но самое примечательное в них то, что сзади в четырёх зацепках пульсирует капелька то ли ртути, то ли ещё чего. Шмыги могут сцепляться в змейки, шарики, диски. Да во что угодно! При этом капельки этой самой ртути сливаются, и шмыг, по-моему, от этого умнеет. По крайней мере, волевому приказу они, слившись, подчиняются охотнее.

Мама старательно вникала, а Вася торжествующе посмотрел на неё и, приблизив безумные глаза к маминому лицу, прокартавил таинственно:

– Они живут и в тебе. Питаются больными и мёртвыми клетками. Вот, казалось бы, симбионит, панацея от всех болезней, но!..

Мама вытерла холодный пот кухонным полотенцем и посмотрела на часы. Только шесть утра. «Что же делать? Господи, помоги!» – твердила она про себя, изображая на лице интерес и изредка качая головой, как бы соглашаясь.

– Но, – продолжал лектор, покашливая и распространяя, как казалось, ацетоновый запах, – горе тебе, если ты абсолютно здоров. Тогда… – Вася прикурил от газовой плиты, – тогда они начнут жрать тебя здорового. Заживо! Тут не теряйся и выводи их из организма.

– Как? Есть способ? – мама тянула время.

– Очень просто. Либо нечеловеческим усилием воли, когда ты эти большие цепочки или шарики из шмыгов просто отхаркиваешь. Что, кстати, не каждому адепту под силу. Либо специальным вибромагнитом, разработанным одним НИИ психологии. У меня их благополучно вывели, но в больнице полежать всё-таки пришлось. Жаль только, что вместе со шмыгами все мои экстрасенсорные способности исчезли.

– А как ими заражаются-то? – маме стало даже интересно.

– Они проникают в организм абсолютно в любом месте, причём не рвут ткани, а раздвигают их. И впиявливаются. Я привык уже. Больно только, когда шмыг через сустав лезет. Как прострел. Или как болезненный укол.

Вася удовлетворённо откинулся на стуле, приподнял зад и снял с себя штаны, мотнув сухонькой писькой. Трусов на нём не было.

– Берёшь шмыгу пинцетом, – он взял со стола невидимый предмет, – сажаешь на ногу, – Вася поместил на синеватую коленку нечто воображаемое, – а она – глядь и растворилась. И они ползают у тебя под кожей, во внутренностях, но что интересно! Гадливости там, брезгливости никакой нет… Знаете, тёть Галь, интересно бывает смотреть, когда ртутный шарик, или какой он у них там, выщёлкивается из зацепок, а ходовая его часть выстреливается через поры кожи. И тогда свободные шарики парят в пространстве, излучают лунный свет, сливаются в один большой. Кра-а-аси-и-во-о-о! Барабашка с удовольствием крутится, нежится в переменном магнитном поле, а если это поле сжать, цилиндром этим спокойно можно сверлить гранит.

Вася закинул нога на ногу и торжествующе посмотрел на лишённую дара речи тётю Галю. Полюбовавшись произведённым эффектом, он, видимо, решил сразить её окончательно:

– Ребята из ансамбля показывали мне американскую разновидность барабашек, но те только светятся красноватым светом, а шмыги создают видимость мерцающих огней. Так что и по шмыгам мы впереди планеты всей, – он засмеялся, исполнившись патриотической гордости.

– Вася! – маму озарило, и она даже подскочила на стуле. – Надо ехать в Москву. В академию наук. Ты сделал открытие. Быстро собирайся, умывайся, едем. Есть трусы чистые? Я дам. У меня есть. Только сперва завернём в это самое НИИ, где вибромагнит, это по дороге. Проверим, работает ли он ещё. Пишешь доклад, диссертацию – и всё. Ты доктор шмыг-наук. Я вызываю машину. Да не брейся, возьми только паспорт обязательно, сразу в авторское агентство завернём и зарегистрируем твоё открытие. Получишь патент. А то американцы перехватят!

– Точно. Поехали. Я согласен на медаль, – Василий подсел к тёте Гале, обнял её и, приглаживая клочковатую бороду, заурчал: – А вечером в загс. И мы с тобой поженимся. Я только костюм надену. И бабочку.

Мама закрыла дачу, собрала внуков и отвезла Василия в приёмный покой третьей городской психиатрической больницы, более известной москвичам и гостям столицы как «Матросская тишина»…