В замечательном австрийском городе Зальцбурге, на родине Вольфганга Амадея Моцарта, недалеко от центральной площади Резиденцплац живёт чудесная старушка Эмилия Францевна Мюллер. В девичестве фамилия её была ещё пикантнее – Кальтенбруннер.

Эмилия Францевна – русская немка. Родилась в СССР, получила прекрасное музыкальное образование в Гнесинке, много лет давала уроки игры на фортепьяно номенклатурным детишкам на Фрунзенской набережной в Москве. Здесь же, на Фрунзенской, вышла замуж. Муж, тоже русский немец, большой засекреченный учёный-физик Эрик Вильгельмович Мюллер, довольно рано ушёл из жизни. Эмилия Францевна родила от него очень симпатичную синеокую дочь Анну.

В девяностых Анна, резко став Ханной, уехала в Германию. Получила, как полагается, законное немецкое гражданство, но обосновалась в Австрии. Виртуозно выскочила за пожилого небедного австрийца Карла Вайсмера и тут же выписала маму к себе. Сначала та не соглашалась: как-никак вся жизнь прожита в России, трудно всё менять в шестьдесят. Но добил Эмилию Францевну тот факт, что она будет жить в пяти минутах ходьбы от дома самого Моцарта.

Приехала, обжилась, привыкла. А что, прекрасная пятикомнатная квартира в центре Зальцбурга. Машина. Всё, что надо, никаких материальных проблем.

В Австрии Эмилия Францевна вдруг стала ревностной католичкой. Наверное, что-то выстрелило в генетической памяти. Впрочем, в жизни она оставалась такой же, как и в Союзе: изысканной в общении, доброжелательной, интеллигентно-милой.

Ханна католичеством не грешила. Её муж почти сразу после приезда тёщи, значительно менее пожилой, чем зять, как по заказу тактично помер, оставив Ханне даже не кругленькую, а овальненькую сумму.

Ханна пару месяцев горько скорбела, но вскоре вышла замуж за русского авторитетного бизнюка Петра Петровича с говорящей фамилией Отжимайло. Фамилию мужа Ханна не взяла, потому что та, по её выражению, «неуловимо нецензурна». Пётр Петрович не расстроился.

– Ханок, в натуре, фамилия – это твои девичьи подкожные рамсы, – Отжимайло нежно улыбнулся, глядя на свою синеглазую. – Ты сама себе по жизни центровой пахан. А Мюллеров я чисто уважаю в разрезе Штирлица. Хотя, по чесноку, ты, Ханок, – Отжимайло шустрей меня. Папашу Вайсмера наперегонки с судьбой отжала, рай ему малиной. Меня теперь отжмакивать будешь, что твои пиндосы в позавчерашнем веке негров. А когда я кеды надую, ты, Ханок, наверняк на какого-нибудь австрийского канцлера запрыгнешь, как рысь на крысу. Отжимать – это твоя тема, Ханок. А у дяди Пети к Ханку нема предъяв. Ждём небесного сходняка.

Пётр Петрович в двухтысячные активно вёл какой-то мутный бизнес в Европе. Жадным он не был, жену искренне любил. Среди бандитов это, кстати, типичное явление. Но Ханне как натуре деятельной хотелось чем-нибудь заняться.

В «тучные» двухтысячные Россия была на Западе в моде. Вот Ханна и решила организовывать русские школы и всевозможные курсы русского языка, а заодно конференции, семинары и симпозиумы на эту тему, – в Австрии и Германии. Муж всё это щедро финансировал. Тем более, финансовая отдача была ощутимая: дело пошло.

Через пару лет Пётр Петрович неудачно замутил какое-то очередное сомнительное отжималово на уже насквозь к тому времени бандюганской Украине и, согласно собственному прозорливому прогнозу, «надул кеды». Оставил несколько сотен тысяч евро «Ханку».

Двойная вдова Ханна Мюллер пару недель предавалась буйной скорби. Но дальше решила эту затянувшуюся анфиладу брачных отжиманий не продолжать, а найти наконец-то Большую и Чистую Любовь. И нашла её однажды на Пасху, прямо напротив дома-музея Моцарта. Большую и Чистую Любовь звали почти как композитора: Мансур Ахмад ибн Вахид. Или как-то так. Короче, Маня.

Он был очень красив. Его глаза напоминали радужно переливающийся на солнце мытый чернослив. Бедный, но очень гордый потомок йеменских бедуинов, на два десятилетия моложе Ханны.

Ханна сняла ему квартиру в центре Зальцбурга. Кормила с руки баклавой (пахлавой по-нашему), каким-то фантасмагорическим маамулем и королевскими финиками размером с таксу. Паренёк жил не хуже Гаруна ар-Рашида. Работать, однако, Маня не хотел, соглашался трудиться только по наследственной линии – бедуином. Но профессия бедуина в Австрии не востребована, тут негде пасти верблюдов. «Что ж, тем хуже для Австрии», – говорил Маня, пожимая трепетными замшевыми плечами и куртуазно икая рахат-лукумом.

Через год Маня Ханне окончательно надоел, и она, выгнав йеменца из квартиры, ушла с головой в работу. И неожиданно почувствовала Миссию – распространение русского языка и культуры.
В это время мы и познакомились.

Наша делегация приехала на симпозиум по русскому языку в Австрию, в 2010-м или 2011-м году. Можно сказать, мы с Ханной почти подружились. После заседаний и круглых столов она пригласила меня в гости.

Мы сидели втроём в гостиной за столом из редчайших пород тирольской берёзы. Пили чай и ели шоколадный торт «Захер».

– Вам нравится наш австрийский «Захер», Владимир? – спрашивала, улыбаясь всем лицом, Эмилия Францевна, изящная бабушка с голубоватыми седыми буклями и очень синими глазами. Свои ладони и изысканные длинные пальцы она постоянно держала «грибочком».

В детстве я немного учился играть на пианино. Моя учительница музыки, помню, всё время твердила: «Держи руки, будто они лежат на грибочке. Понял? Где аккорд, там и грибочек. Сделал грибочки? Молодец! И-и-и… Начал!»

– «Захер» прекрасен, Эмилия Францевна. Только «Захером» быстро наедаешься, он очень питательный. Его много не съешь.

– А зачем нам объедаться «Захером»? Это нам для спасения не нужно. Не правда ли, Владимир?

– Абсолютно верно, Эмилия Францевна.

– Как прошёл симпозиум? – продолжала Эмилия Францевна. – Ханночка всё хорошо организовала?

– Ханна Эриковна всё организовала на высочайшем уровне!

Эмилия Францевна с неподдельной гордостью посмотрела на дочь.
– Видишь, Ханночка, тебя хвалят.

– Да, ма… – согласилась Ханна, с азартом жуя «Захер». – Фимповиум фофтояфся.

– А вот это нам всем очень-очень нужно для спасения, – произнесла, молитвенно глядя в потолок, фрау Мюллер, и по-католически перекрестилась.

Я попытался поддержать беседу:

– Эмилия Францевна, может, вам ещё подлить чаю?

– Нет, Владимир, мне это для спасения не нужно, – фрау Мюллер смиренно опустила глаза. – А вот себе подлейте, вы ещё очень и очень молоды. Владимир, вам это для спасения ещё пригодится. Подлейте, подлейте… И да спасёмся мы все, Иезус Мария!

Она взмыла синевой своих глаз вверх, как ракета Гагарина, и богобоязненно сложила ладони на груди, как заснувший вечерний лотос.

– Спасибо, Эмилия Францевна. Ради… нашего общего спасения я готов на всё.

Я автоматически перекрестился по-православному и подлил себе чаю.

Наша беседа продолжалась ещё часа полтора. Всё примерно в том же духе:

– Посещаете ли вы летом морские курорты?

– Нам это для спасения ни к чему.

– Как часто вы поливаете кактус?

– Для спасения – раз в две недели. Чаще для спасения нам с кактусом не надо.

Когда я собрался уходить, Ханна сказала:

– Мам, пойду Вовку провожу, заодно сама прогуляюсь, а то «Захером» объелась. Сил нет.
– Конечно, Ханночка, прогуляйтесь совместно для спасения.

Когда мы вышли из дома, Ханна вынула из левого кармана джинсов мензурку шнапса.

– Ну, Вовка, по-нашему, по-московски?

– А это, Ань, нам нужно для спасения?

– Нужно, Вовка, нужно.

– Ну, если так, давай спасаться.

Я вынул из правого кармана джинсов барбариску, оставшуюся ещё с аэрофлотовского перелёта.

– Вот это по-нашему. Теперь точно спасёмся.

Австрийский шнапс с русской барбариской – это подлинный диалог культур. А он нам всем для спасения очень нужен. Особенно сейчас.

Не правда ли, фрау Мюллер?