Вечно эта Маркова вляпается. К примеру, весной ездили всей редакцией на пикник, и никому ничего. Редактор даже снял свои престижные «барракуды» и носки, расхаживал белыми ступнями по сухой прошлогодней траве. Раскидывал руки и декламировал:

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте Родину мою».

Говорил, что с каждым шагом наливается чудодейственной силой. Как Илья Муромец, который тридцать лет и три года сидел на печи, а прошёлся по родной-то матушке земле – и стал богатырём.

А Маркова приземлилась у костра на минуту, и ей в попу впился клещ.

Вот и сегодня: знала, что нельзя надевать белую водолазку, а потом захотеть жирного рассольника. Пожалуйста – брызнувшая оранжевая капелька расплылась на животе в пятно. Такое не выведешь, пропала водолазка.

Но рассольник был так горяч и вкусен. А фуршеты, на которые приглашали рядовых журналистов, так редки. А Маркова так продрогла и проголодалась, бегая с камерой по цехам птицефабрики, отмечающей юбилей.

Она поспешила в шумную и тёплую столовую. Там столы ломились от блюд с нарезками, с горами мясных рулетов и жареных окорочков. А на первое в тарелках дымился рассольник в золотистых блёстках жира, на двойном курином бульоне. И с собой отправили по большому фирменному пакету с деликатесами: месяц можно понемножку лакомиться.

Выгодные задания Марковой время от времени подбрасывал редактор. Сотрудники шептались: по блату, и на самом деле между начальником и подчинённой витало что-то эдакое, лёгкое, недосказанное, на уровне удушливой волны, не гуляний под луной, прикосновений рукавами… Ну ладно, откроем секрет: Маркова была влюблена в редактора. Платонически. Она бы не прочь броситься с головой в омут настоящего чувства. Но редактор был женат.

В университете Маркову называли шизанутой и одержимой. Темой дипломной работы выбрала освещение проблем областной онкологии. Какому нормальному человеку в голову пришла бы идея завести блог от имени якобы неизлечимой больной, создать образ измождённой лысой девушки? «Чтобы перевоплотиться, каждой клеточкой прочувствовать, понимаете?»

– Ты чокнулась? – сокурсница стучала кулачком по лбу. – Люди эту болезнь вслух боятся назвать, а ты на себя примеряешь. Совсем ку-ку, кармы не боишься? Прилетит вот тебе от боженьки.

Маркова всё лето ходила в хоспис, как на работу, и поняла: святые на земле есть – и это не бьющие поклоны монахи и старцы отшельники. Это истаявшие мальчики и девочки на вдавленных подушках, с огромными светящимися глазами. Они уходили туда и оставляли зарок остающимся: «Цените жизнь. Каждый день, каждую минуту, каждый шаг, каждый луч солнца и глоток воздуха. Живите за нас».

Да, вот такая она, Маркова… Приговорите её к расстрелу – знаете, что бы больше всего её мучило, из-за чего бы кровью обливалось сердце? Что нету под рукой ручки и бумаги, и ей не успеть передать людям, что чувствует обречённый на смерть. Последняя ночь, топот сапог в коридоре, поворот ключа в замке. И финал, вспышка, когда вселенная, время и пространство схлопываются, втягиваются в точку сингулярности, в чёрное отверстие дула. Действительно ли проносится жизнь перед глазами, есть ли свет в конце туннеля?

– Свет из туннеля есть, Маркова, даже если смотреть из задницы, – обнадёжила добрая сокурсница.

Маркова насторожилась, когда после череды тёток предпенсионного возраста в кресле редактора увидела тонкого сероглазого красавца с серебристыми висками, в джинсах, замшевом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Состарившийся Дориан Грей.

«Винный парень», – цокнула языком завотделом сельского хозяйства Нинель. Она окончила Плехановку, жила в их городе временно и всячески позиционировала себя как бриллиант, упавший в пыль. Не могла дождаться, когда уберётся из этой дыры. Каждый раз, садясь за клавиатуру, закатывала глаза: «Пойти, что ли, пометать бисер перед свиньями». Неблагодарные свиньи – это читатели, а выскакивающие с пулемётной скоростью из-под её гелевых ногтей слова – жемчуг, ядра и чистый изумруд.

В первый же день Маркова и редактор столкнулись на подоконнике в курилке и азартно заспорили, сейчас и не вспомнить из-за чего. Спор этот растянулся на годы, только темы менялись.

Кратковременных жарких стычек в курилке и столовке не хватало, дебаты переносились на следующий день. Это было похоже на бесконечный шахматный турнир с отложенными партиями. Дома Маркова вынашивала достойный ответ, продумывала, какую двинет фигуру и какой комбинацией поразит противника. Назавтра редактор одним ходом, как ребёнка, разбивал её и смеялся прищуренными серыми глазами.

Возможно (Марковой хотелось так думать), он растил из неё гроссмейстера. Любовался, как на необъезженную строптивую лошадку, и по-крупному ставил на неё.

Стала ловить себя на том, что ей хочется угадать и угодить ему. При каждой творческой находке, метком описании детали, удачном обороте – представляла его лицо, как он щурится от удовольствия, и слышала поощрительное: «А девочка-то растёт». И почему-то на ум приходили царскосельские скачки, конкур и Фру-фру, которая составляла с Вронским одно летящее, сладкой и мучительной струной вытянутое тело. И он похлопывал белой перчаткой по тёмному от пота атласному крупу: «О, милая, прелесть моя! О!»

Маркова ехала в деревню Дёмино к стопятилетней бабушке. У них в области в последнее время просто марафон долгожительниц, не успевали чествовать. Поразительно: пережили войну, голод, по-мужичьи ломили в колхозе, обмораживали ноги в лаптях, криком кричали от ломки в косточках: подёргай-ка дважды в день за сиськи двадцать бурёнок. Жили на одной картошке…

– Это потому, что всё натуральное было. А знаешь, какие у них сегодня пенсии? Родня на них не надышится, – это Нинель.

Нет ничего более постоянного, чем временное, вот и Нинель застряла, никак не могла покинуть постылый городишко. Никогда не преминет вставить что-нибудь противное, прямо женщина-загадка: загадит всё, к чему прикоснётся.

– Мы, гнилое поколение инвайта и юппи, столько не проживём.

Бабушка оказалась бесплотная до прозрачности, слабенькая, но шустрая. Всё порывалась налить трясущимися руками чаю, подложить гостье пирожка. Её со всех сторон останавливали невестки и дочери, самим уже хорошо за восемьдесят.

– Она у нас молодец, да, мама? Вот капельку сладкого винца выпьет и «верёвочку» спляшет.

Скатали половики, в доказательство бабушка, поддерживаемая с обеих сторон, беззвучно потопала-пошелестела по половицам детскими валеночками. Пошатнулась, плясунью подхватили как пушинку.

На вопрос: «Поделитесь секретом, что надо делать, чтобы дожить до такого возраста?» – юбилярша махнула костяной ручкой: «Кабы знали, чё делать, на земле ба камунизм был».

И тут же уснула на подложенной подушке.

– Пока ваш дом искала, женщины у магазина говорят: «А, это вам к Обушку». Обушок – девичья фамилия?

– О-о, тут можно сериал снимать. Один к молодой маме смолой пристал, проходу не давал. Она-то и сейчас у нас красавица, а тогда пером не описать. Бойкая, всё его на смех при людях подымала. Так-то тоже нельзя. Он напейся, обида в голову ударила. Затащил в баню и снасильничал. Косу на кулак намотал, по полу возил, окровавил, растерзал: «Нравится – не нравится, моей будешь. Добром не полюбила – злом заставлю полюбить».

Кто же так девки добивается? Девку нужно пряниками, ситцами, бусами-гребешками брать. В дом ввести, где мир и лад: свекровь ласковая, свёкор мудрый, золовки кипящими щами не ошпарят.
Рассказчицы переглянулись и понизили голос:

– Ну что, накаркал: полюбила злом. Топор-колун в предбаннике в чурбане торчал, обухом кверху… Помурыжили маму в каталажке да и выпустили, а прозвище прилепилось. Замуж вышла, мы начали рожаться, как горох из стручка выстреливали. Отца в войну убило. Мама рассказывала, что в войну не было так голодно, как после. В сорок седьмом сестрички-близняшки иссохли.

Маркова как раз жевала пирог и поперхнулась:

– Как иссохли?

– Обыкновенно, как котятки без молока: маму ветром шатало, груди пустыми тряпочками болтались.

Когда именинница уснула, на столе из ниоткуда явилась бутылка водки: «Мама на дух не переносит, командирша, до сих пор нас гоняет».

Женщины раскраснелись, заблестели глазами – можно не сомневаться, что число дёминских долгожительниц скоро пополнится.

– Ну, выпьем за колхозниц, за долю их горькую вдовью.

Снова рассказывали, перебивая друг друга:

– А помните, девки, по ночам сено рвали для нашей бурёнки? Как её звали, запамятовала… Страху терпели: увидит объездчик – хорошо если только кнутом задницу обожгёт. Вот ведь, всё помню, а как нашу кормилицу звали – напрочь из головы. Ты помнишь? И я нет.

– Маруня, – вдруг хрипло, с досадой, сердито даже подала голос старуха. – Маруней корову-то звали.

Женщины переглянулись. Склонились над матерью: спит.

– Мы тут к вашему приезду разбирали мамины грамоты – у неё их в чулане чемодан как кирпичами набит, от земли не оторвать! Вот какая она у нас богачка. Отдельно копирки с налогами, самообложением, страховками, облигациями госзайма. План по лесозаготовкам, по поставкам: столько-то сдать мяса, картохи, столько-то шерсти, яиц. Осподи, осподи! Откуда деньги брать – вместо них трудодни, палочки рисовали.

А откуда хочешь! Городских ребятишек в садиках нужно кормить. Мама взвилась: «А наши чё, не ребятишки?!» А ей: «На севера захотела? Контрреволюционные речи поёшь, не с вражьего ли голоса?»

В город бы податься, там посытнее, – а куда без документа? До Брежнева, до семисят четвёртого года вместо паспортов – справки из сельсовета. Про крепостное право в школе учили, а оно никуда не девалось. Мама в один год с городской племяшкой на пенсию вышла. У той пенсия сто рублей, у мамы – 16. Их «шестнадцатирублёвками» звали.

– Ишь, скромница, натянула одеяло до носа, – редактор, опершись локтём о подушку, любовался на Маркову. – А всю ночь кто кричал: «Я одежды сбросила груз»? Кто оттанцовывал: «Я одета в красоту молодости»?

О боже, она хоть не на столе танцевала? Вино всегда раскрепощало Маркову – это мягко сказано. Всю ночь он дышал в её шею: «О, милая, о!»

Вскочил, раздвинул шторы, постоял, эффектно пронизанный солнцем. Его оскаруайльдовские изящество и тонкость оказались обманчивы: был он мускулист, явно подкачивался в тренажёрке.

– Ну что же ты, вставай, хозяйничай.

В его пустоватой квартире не было намёка на присутствие женщины. Не зря в редакции шептались о странных отношениях редактора с семьёй. На рабочем столе в рамке фотография жены и дочери, а за два года к нему никто ни разу не приехал.

Коридор в квартире был увешан акварелями. Церквушки с крестами, избы, кучевые облака, жиденькие плакучие берёзки – всё размыто, будто сквозь слёзы или мелкий дождик. Вспомнилось, как на пикнике он что-то бережно рассматривал в ладони. Она подошла – берестяной завиток.

– Берёзкина кожа. Нежнее шёлка, белее снега, невиннее девушки… Какая пронзительная, щемящая среднерусская кротость, не яркость. Коса. Роса. Росиночка. Россия. Любимых слов такой простой набор…

– Сами сочинили?

– В книге прочёл.

Был выходной, поэтому к кофе добавились коньяк и ликёр, которые Марковой пить категорически не надо бы, но… Как сказала бабушка из Дёмина, если бы все делали «чё надо», на земле давно бы «камунизм» был.

У матери в деревне считала дни до конца отпуска. Кое-как дождалась, приехала, швырнула сумку в прихожей – и сразу на работу. В редакторском кресле в позе мыслителя пригорюнилась Нинель.

– Слава богу, я тут зашиваюсь. Давай дуй на совещание в мэрию.

– А где редактор?

– Я редактор. Пока исполняю обязанности, но вопрос практически решён.

– А… где он?

– В Испании на ПМЖ. У него там домик, гражданство, жена, дочь. Ты что, не в курсе, вы вроде флиртовали… Хотя да, счастье любит тишину.

Маркова глупо улыбнулась.

– В Испанию? Совсем? А такие слова говорил… Такой патриот.

– Ага, а я балерина. Чем красивее слова говорил, тем выше у него домик в Испании рос. Ты какая-то блаженная, Юля, всему веришь. Нельзя так.

Дома она закричала страшно, по-звериному. Про себя. Потому что справа, слева, внизу, вверху жили свою жизнь соседи, и ни к чему выплёскивать на них свои деструктивные эмоции. Выкричавшись, пошла в ванную. Нужно было умыться и загрузить в стирку дорожное бельё. В машинке белел одинокий шёлковый комочек: водолазка. Расправила, зачем-то понюхала подсохшее оранжевое пятно – всё ещё пахло прогорклым рассольником. И тут её чуть не вывернуло.

И сразу стало понятно, почему весь отпуск сосало под ложечкой и мутило по утрам. Даже задумывалась: не боженька ли её настиг своей карой, наказал-таки за лицедейство с онкологией?

– Давайте знакомиться, девчата. День рождения Маруси (если будет девочка и если всё будет хорошо) жду месяцев через семь. А сегодня день рождения моего блога, назову неоригинально: «Две полоски». Узнала, когда наткнулась на водолазку с застарелым пятном, и меня стошнило. Откуда пятно, почему застарелое – неважно. Оставим пятна в прошлом, девочки.

Через час, не отрывая глаз от экрана, потянулась за сигаретами. И вздохнула: отныне она не вольный казак, пора бросать вредные привычки. И не засиживаться до трёх ночи, завтра на работу.