Очень давно наш сосед Митя, ныне покойный, попал в психушку. Оттуда он вышел не только умиротворённый, но и обогащённый впечатлениями, причём не самыми плохими. Все свои рассказы он начинал словами: «У нас в дурдоме…» Наша повседневная жизнь тоже порой напоминает это заведение. Хорошо, что избирательность человеческой памяти позволяет вычеркнуть плохое и оставить лишь весёлое.

Деревенские соседи – это люди, о которых много знаешь, потому что постоянно видишь. А детство – прекрасное время для наблюдений, тем более детство 60-х, не обременённое техническими новшествами.

Баба Лиза любила цветы, она засаживала ими весь двор. Особенно ей нравились маки. Сейчас её посадки назвали бы мечтой наркомана, а тогда весной весь двор полыхал красным. Маки горьковато пахли и быстро отцветали. А следующей весной бабка Лиза сеяла их опять.

Один раз ей захотелось оставить на зиму свежий арбуз. Он лежал на окне, и прохожие изумлённо глядели на это чудо. Весной арбуз разрезали. Естественно, внутри уже практически ничего не было. Но память об арбузе осталась.

Первого мужа бабки Лизы я не помнила, он умер, а вот второй, Митя, запомнился. Это было тишайшее создание. Бабка Лиза приняла его в дом, он помогал ей, а всё свободное время читал книги, за которыми ходил, по его словам, «в библиотеку». Периодически бабка Лиза просила:

– Митя, поговори с нами.

Но он никого не баловал разговорами. Когда-то Мите, малограмотному работнику, сказали идти на собрание. Он отмахнулся – мол, да пошло оно… После чего пошёл уже сам Митя. На лесоповал. На двадцать лет.

У Мити был брат Сашка. Его жену Ларису бабка Лиза называла Ролочкой. В выходные Сашка с Ролочкой приходили играть в карты.

Но через некоторое время идиллия нарушилась. Митя переболел гриппом с осложнением, и оно сказалось на его голове. В результате мужик стал активно-буйным: бегал по станице, наводил, по его словам, «порядок» и замолкал только на время непродолжительного сна. Моя мама говорила бабе Лизе:

– Ну, что ж теперь не просишь поговорить с тобой?

Та злобно отмахивалась.

Митин мозг работал чётко в его пользу. Если Митя ехал в Волгоград, то брал билет на половину дороги, а контролёру объяснял, что проехал свою станцию. Объявил, что занимается ремонтом и изготовлением очков, и стал даже получать заказы. Но потом выяснилось, что он произвольно вставлял в оправу разные стёкла и продавал заказчикам. Довольно скоро клиентов не стало.

Однажды он сказал моей матери:

– У меня завтра день рождения, купи в подарок тёмные очки.

Куда деваться, купила. Он их продал на другой же день со словами: «У меня товар не должен залёживаться».

Как-то раз зашёл к нам и попросил чаю. Мамина подруга тётя Валя долго потом вспоминала, как к чаю он потребовал «сахарку, крендельку и ещё чего-нибудь».

После лечения в психбольнице Митя присмирел, постоянно с теплотой вспоминал: «А вот у нас в дурдоме», – но по-прежнему бегал по каким-то выдуманным делам и на все события имел своё мнение. Например, он объявил в магазине, что космонавты полетели на стыковку, чтобы передать находящимся на орбите бельё и бидон воды. После чего перешёл на стихи:

– Сижу на бочке, ножки свесил я, в магазине жить очень весело!

Митя полюбил фотографироваться, постоянно бегал к местному фотографу, а потом приносил бабе Лизе снимки. Та на него кричала. Не знаю, что ей не нравилось – потраченные деньги или запечатлённый вид Мити. Он и нам принёс одну карточку. Фотография стояла на подоконнике, потом её сперла моя подруга Наташка, подписала «Оле от Мити» и притащила в школу. Я училась в восьмом классе, и иметь в поклонниках Митю как-то не хотелось. Но классу было весело. Особенно Наташке.

Погиб Митя, упав с колокольни: хотел доказать, что может туда забраться. А через некоторое время свихнулся его брат. Он похоронил Ролочку, а потом объявил себя князем Болконским. В станице изумлялись, что не дураком себя назвал, а князем. Продал дом и пропал вместе с деньгами.

Баба Лиза очень любила детей и долго дожидалась собственных внуков, поэтому к приезду беременной снохи Тамары готовилась так, что вымыла дом. В станице дом мыли только к Пасхе и перед зимой. Внеплановое мытьё рассматривалась как блажь, о чём и сказала сурово соседка бабка Нися. Анисья – красивое имя, почему сейчас так детей не называют?

– Ты что, дом помыла? Как же, Томочка едет. Генерал!

У бабки Ниси были свои заботы: дед Илья, внуки, Вовка Большой и Вовка Малый, жившие всё лето, а ещё бахчи, хозяйство… Дед Илья был высоким и даже в старости имел хорошую выправку. Бабка Нися, полная, с больными ногами, ходила вперевалку и тянула на себе практически всю работу. Могла в сердцах и выразиться. А дед Илья иногда основательно выпивал.

Однажды в очень большой разлив Дона вода дошла до улицы, и между нашими домами уже была сильная грязь. Мы сидели на скамейке и увидели причалившую лодку. Из неё мужики под руки вывели деда Илью, поставили перед нами и уплыли. Дед Илья стоял без обуви, в одних носках (белые шерстяные, по-казачьи – «карпетки»), а потом ласково произнёс:

– Нися, я привёз тебе гостинец.

В протянутой руке на спичечном коробке лежал тоненький кружочек полукопчёной колбаски. Бабка Нися с матюками швырнула подарок в воду и потащила деда домой. Тот покорно перебирал по грязи ногами в белых карпетках.

Внуков соседям подбрасывали сын и дочь, а поскольку ребята носили одно имя, то деды стали их называть Вовка Большой и Вовка Малый. С Малым мы родились с разницей в три дня, Большой старше нас на шесть лет, но все мы играли вместе. У Большого были сатиновые чёрные шаровары на резинках, которые заканчивались под коленками. Он, видимо, быстро рос, а одеждой мы тогда особо не блистали. Но эти штаны поражали моё воображение, и я обещала себе, что, когда вырасту, обязательно сошью такие.

Несколько лет назад я рассказала Вовке о своей мечте, он спросил:

– Ну и что? Сатина не нашла?

Дед Илья учил нас с Вовкой Малым определять пол котят. Оказывается, для этого нужно взять котёнка и посмотреть ему под хвост. Если зверёныш мяукнет, то кот, если нет, то кошка. Или наоборот, не помню. Мы старательно смотрели в кошачьи зады. Думаю, деду Илье было весело.

Однажды Вовка Малый потребовал, чтобы бабка Нися напекла таких же пышек, как другая бабка. Называются пышки-п…душки. Изумлённая бабка Нися никогда не знала о таких кулинарных изысках и, насколько позволяли больные ноги, поспешила за рецептом. Пришла и спросила с порога:

– Сваха, что за п…душки ты пекла Вовке? Он такие же требует.

Обретя дар речи, та сообщила, что это были пышки-преснушки.

Сколько событий позади. А сколько впереди? Ведь ещё предстоит сшить сатиновые штаны, научиться печь эти пышки и написать всё, что помню.