– Папуля! – говорит десятилетняя доча, вернувшись с улицы. – Папуля, мы сегодня с Дахой гоняли на великах по аллее, и я врезалась в старичка, лет под семьдесят… Можно сказать, почти сбила, он даже сел.

– Боже! Очень надеюсь, с вами всё в порядке. А между прочим, твоему папе (это мне!) недавно исполнилось семьдесят.

– Ну, папуля, не сравнивай. Ты у меня сильный, энергичный, у тебя такие друзья и миллион поклонников. Меня постоянно спрашивают типа: а что, это в самом деле твой папа? Ты не врёшь? А этот… Этот такой одинокий, шкандыбал по аллее едва-едва… Да ещё по велосипедной дорожке. Пыталась объехать, но… Только вот какое дело, старичок этот первым делом меня спросил: «Вы не ушиблись?» Представляешь, я его сбила, а он меня так спросил. И на «вы».

– Понимаешь, малыш, он и есть тот самый настоящий петербуржец, каких уже почти не осталось… С ним хоть всё в порядке?

– Да, он поднялся, порадовался за меня и пошёл дальше.

Помню, как отмечали шестидесятилетие нашего медицинского генерала на Черноморском флоте. Генерал, высокий, стройный, статный, седой, смущённо стоял на сцене, а мы, подполковники-полковники, поочерёдно поднимались и пели ему дифирамбы: дескать, какой вы у нас молодой, красивый, сильный, умный! Служите ещё хоть десять, хоть двадцать, хоть больше лет, царствуйте на славу нам, да и себе тоже…

Генерал слушал, слушал, а в заключительном слове молвил:

– Дорогие коллеги, друзья! Мне было очень лестно и очень приятно вас слушать, надеюсь, это искренне, так оно и есть… Только вот какое дело. Сегодня поутру, умываясь, я как-то по-иному глянул на себя в зеркало и понял: всё, п…ц!

В зале воцарилась тишина. Потом кто-то на галёрке хихикнул. На галёрке во все времена восседали раздолбаи и оппозиционеры. Потом рассмеялся сам генерал, а следом весь зал, и раздались аплодисменты.

Помню, как мы, однокашники, собрались курсовым братством в хорошем питерском ресторане отметить выдающееся событие: абсолютному большинству из нас в том году исполнилось шестьдесят.

В зале было полсотни человек, в том числе три генерала, два академика и три члена-корреспондента, два десятка профессоров, а кандидатов наук – не счесть. Не хвастовства ради: наш курс официально признан самым успешным за всю историю Военно-медицинской академии.

Произносились пламенные спичи. Меня, кстати, заранее попросили приготовить если не оду, то «святочный стих». Написал, как всегда, с юмором:


Хорошенькая официантка при этом прыснула и уронила поднос. А потом был праздничный номер – крупная, но очень рельефная девушка, затянутая в облегающее чёрное трико, исполнила такую композицию на пилоне, что у доцентов с кандидатами, да и у профессоров тоже, «сорвало крышу».

– Давай! Давай! Снимай! – орали мигом помолодевшие мужчинки, в руках у большинства тут же зажглись оранжевые пятитысячные купюры, и если бы не вмешался тамада (наш грозный генерал), девушка могла бы сказочно заработать…

Нам по шестьдесят с хвостиком. Сидим в минском ресторане. Одноклассник – в недалёком прошлом ректор университета, профессор-кибернетик, действительный член восьми академий мира. С грустным юмором друг сетует, что почти отошёл от дел… Ну, читает лекции дома и в Китае… Ну, редактор нескольких научных изданий… Ну, член высшей аттестационной комиссии при Академии наук…

С добрым юмором предлагаю выпить за то, что есть ещё «порох в пороховницах и ягоды в ягодицах». А главное, друг освободился от рутины и вполне способен создать нечто новое в мировом масштабе, совершить прорыв, изумить человечество!.. И надо за это немедленно выпить и, и, и…

– Нет, Вовчик, уже не создам. Выпить – пожалуйста. И ягоды в ягодицах водятся. Но… Уже не создам. Мозги не те. Слишком правильные, слишком зашлакованные стали у меня мозги для прорывов и открытий. А вот на что я действительно способен – замечать талантливую молодёжь и поддерживать и опекать. В своё время меня знаешь как гнобили с моими идеями? И зарыли бы глубоко и навсегда, если бы не…

Друг назвал несколько имён учёных, которые его поддержали, поверили, не дали утонуть.

«Одинокий мужичок за пятьдесят, неухоженный…» А как такими вообще становятся? Кто-то таким и являлся по жизни… А кто-то, например, служил полковником, уволился в 45–50 лет, переехал в большой город. А там никто не ждёт. Только «патроны подносить» или «хвосты поддерживать»…

Большинство одноклассников, которые остались жить в моём городе детства или вернулись туда после учёбы, – досрочно состарились, спились и умерли. В лучшем случае стали «овощами».

Что это? Невостребованность? Потеря веры в себя? Апатия? Вакуум общения? Всё это вместе?

«Запомни, никакая женщина не способна обидеть мужчину! – поучал меня в молодости известный профессор иммунолог по имени Вилли. – Мужчину способно обидеть только государство!»

Вилли был этническим немцем и всю жизнь страдал из-за своей пятой графы. И только серия значимых открытий позволила ему остаться на плаву.

Как это было лично у меня? Шахматным языком выражаясь – цугцванг, или патовая ситуация. Уволился с флота, переехал в Петербург, одновременно развёлся, оставил квартиру бывшей, а достойной работы нет… Достойной – в смысле такой, чтобы заработать себе хотя бы на однушку, потому что цены за год взлетели в десять раз, а зарплаты остались прежними.

Влиятельные однокашники на работу берут, но на такую, где можно только пахать за еду.

– Ну а что ты хотел, старичок? – говорил могущественный приятель юности, наливая в хрустальный стакан скотч в кабинете, стилизованном под зимний сад. – Штурвал, такой, чтоб рулить, здесь тебе никто не предложит. Остальное – пожалуйста! И вообще заходи, всегда налью тебе стакан, совет добрый дам. У нас ведь Страна Советов? Ха-ха-ха!.. Приходи, жалуйся!

И тогда я совершил то, чего от меня никто не ждал, – ушёл в совершенно иную специальность, раздвинул ряды конкурентов и «сделал имя».

– Мой юный друг! – говорил мне любимый профессор лет десять спустя за стаканчиком скотча. – У мужчины, мой юный друг, в этом мире есть только два союзника – профессия и пенис. Скажу более, как человек, разменявший девятый десяток. Если с профессией у мужчины всё хорошо, то и без пениса вполне можно обойтись.

«Жалуйся»…

Помнится, на пятом курсе у нас был поутру строевой смотр на набережной возле крейсера «Аврора». Смотр проводил какой-то важный московский генерал с одной огромной звездой на погонах.
После осмотра внешнего вида курсантов-третьекурсников наступил черёд жалоб и заявлений. Опрос проводил лично сиятельный московский гость. Генерал двигался вдоль строя, останавливаясь возле каждого курсанта. При этом надо было представиться, например: «Курсант Иванов! Жалоб и заявлений не имею!»

Жалобы и заявления, конечно же, могли быть, но нас накануне строго-настрого предупредили – не дай бог! И намекали «засунуть туда, откуда родился, и мама уже никогда не родит обратно».

Генерал медленно двигался вдоль строя и вот остановился возле маленького худосочного Серёжки по прозвищу Зяблик. От страха Зяблик закатил глаза и мелко-мелко затрясся. Генерал с минуту взирал на мальчика сверху вниз, а потом покровительственно гаркнул во всё пропитое горло:

– ЖАЛУЙСЯ!!!

И маленький Зяблик упал в обморок.

– Что это с ним? – удивился генерал.

– От страха, наверное, – предположил начальник факультета. – Он вообще-то хороший курсант…

– Унесите! – буркнул генерал подоспевшим добровольным «санитарам».
Смотр поспешно свернули.

Вывод: свисти как птица и не жди награды. И не жалуйся!

Получаю в день сто и более читательских писем. Но это особенное: «Здравствуйте, Владимир! В рассказе «Кино не для всех» вы пишете о своём друге, отставном военном, одиноко живущем в дачном домике на мысе Фиолент. Хочу познакомиться с настоящим мужчиной, мне кажется ваш друг именно такой…»

Вспомнился Абдулла из «Белого солнца пустыни»: «Иди-иди! Хорошая жена, хороший дом – что ещё нужно человеку, чтобы спокойно встретить старость?»

В самом деле, мой друг, военный пенсионер, и женщина, потерявшая любимого мужа, восьмой год живущая одна… Почему бы им не сойтись? В чём проблема? Или в ком?

Проблема в друге. Он не из тех, кто ушёл в отставку «доживать», он в кризисе, поэтому живёт на Фиоленте зимой в опустевшем садоводстве среди мигрантов, бомжей, беженцев и бродячих собак. У него в Питере квартира, если что, но он торчит здесь. У друга на камине лежат две книги: мой «Город, которого нет» и «Дневник неудачника» Эдуарда Лимонова.

Друг не просто военный, он представитель спецслужб и в своё время курировал Эдичку, наставлял его на путь истинный, предупреждал, порой даже стращал, припугивал. Закончилось это общение дружбой и книгой с автографом, подаренной следователю мятежным диссидентом. А ещё кризисом – полковник ушёл на пенсию, как только «прозвенел звонок», и теперь понемногу приводит в порядок старенькую отцовскую дачу без удобств. Камин оборудовал, бомбоубежище в подвале, баньку заложил. Купил мотоцикл «Ямаха» и байкерский прикид.

Другу под шестьдесят. Хотел бы найти себе порядочную «тётеньку для доживания» – нашёл бы в Петербурге. И даже на Фиоленте нашёл бы. На соседний участок по пятницам приезжает соседка, крепенькая дамочка «под пятьдесят», да ещё с подружками, и все на хороших иномарках. Женщины топят баньку, парятся, пьют шампусик, орут песни и бегают по участку в простынках, а то и без. А как прознали, что на соседнем участке обитает странный приезжий питерский фрик, так кричат через забор, будто коту Леопольду: «Выходи, подлый трусишка! Мы тебя отпарим!» И ржут.

Почему, в самом деле, не выйти к весёлым хмельным бабам и не отодрать их можжевеловым веничком в парилке? Ан нет. У друга концептуальный кризис зрелого возраста… Ночами он пьёт напёрстками водку, перечитывает свои любимые книги и думает, как жить дальше… Заметьте – не с кем, а как! И не доживать, а жить. Всем ли женщинам, даже хорошим, такое понравится?
А для адреналина у друга уже есть молодая любительница байкерской субкультуры:

– Представляешь, она садится на «Ямаху» позади меня, крепко обнимает сзади, вжимается в мою спину налитыми сиськами третьего размера, а я врубаю 180, а то и все 200 в час, и мы летим в ночи по безлюдному Фиолентовскому шоссе… Слева обрыв над морем, справа – тёмные спящие дачные домики. И такой кайф при этом, и такой драйв! А потом сидим ночью у камина, укутавшись в плед, и читаем поочерёдно вслух Лимонова и Гуда… А дострою баньку – приглашу тебя в гости именно зимой! И ты убедишься, что зимний мыс Фиолент не так депрессивен, как это может показаться… А случись что – бомбоубежище вот-вот будет готово!

Друг не страдает от одиночества, он заново ищет себя… А другой товарищ, «мужичок за пятьдесят, неухоженный», заявил как бы в оправдание: «Не могу жить без бабы».

В тот вечер он пригласил меня в гости. Приветливая тихая женщина, его новая жена, накрыла стол в кухне, присела было рядышком, но приятель мгновенно среагировал:

– Управилась? Спасибо. Вали к себе. У нас разговор будет…

Разговор был о его умершей год назад жене, о том, что он «жил с ангелом», но не понимал этого… А потом он пострадал-пострадал и решил жениться, взял тётку, чтобы в доме не было проблем в смысле готовки и уборки. И далее примерно так:

– Ну, тётка, понятное дело, так себе, на выход в свет не тянет. Зато послушная, а потрахаться у меня есть с кем, ты же знаешь… В общем, такие дела. Не могу я жить без бабы.

Я знал, у него в ту пору был роман с очень красивой умной девушкой.

Спустя год приятель скоропостижно скончался… На отпевании у гроба безутешно плакала его «баба-жена», а чуть поодаль, у колонны, стояла красивая молодая женщина в траурном платке и со свечой. По её неподвижному лицу текли слёзы.

Случилось так, что спустя полгода красавица сама подошла ко мне возле метро и попросила поговорить, ей надо было выговориться. Незадолго до кончины покойный приятель успел признаться мне, что смертельно боялся свою молодую любовницу – боялся её красоты, ума, боялся, что бросит, уйдёт, изменит. Поэтому и не женился, поэтому обижал и даже унижал, а она терпела, поэтому взял ту, которая не бросит, не уйдёт…

Когда я сказал красавице об этом, она некоторое время сидела в шоке, потом достала из сумочки маленькое зеркальце, долго всматривалась в собственное лицо и воскликнула полушёпотом: «Боялся? Меня? Но почему? Но за что?»

Меня лично сразило это «за что?». За что боялся? Или за что ей выпало всё это?

И ещё недавнее письмо фиолентовского друга: «Вчера ночью меня разбудил слабый звук работающего неподалёку движка. Такое чувство, будто кто-то подъехал к дому на мопеде или малошумном мотоцикле. Не зажигая свет, отворил входную дверь и выглянул во двор. Прямо над дачей в сиянии полной луны висел самый настоящий дрон.

Висел, без сомнения, в раздумье, что делать дальше – лететь куда-либо ещё или пикировать вниз. Я тут же закрыл дверь, радуясь, что она из двухслойной стали, а на потолке крепкая бетонная плита. Звук мотора постепенно стал удаляться, а через три минуты где-то неподалёку, почти у моря, прозвучал взрыв. Утром – всё как заведено: пожарные, спасатели, подворовый обход. Коптер влетел в соседскую дачу. Говорят, там окно светилось… Когда-то жильцам в блокадном Ленинграде крепко влетало за несоблюдение светомаскировки.

А назавтра снова заявилась соседка с подругами. Затопили баньку, выпили шампусика и вновь стали кричать: «Леопольд, подлый трус, выходи!»

Одинокие мужички… За пятьдесят, за шестьдесят, за семьдесят… Какие же все разные – подумал я, на что ещё один мой питерский друг ответил:

– Так ведь и тётеньки разные. Главное, чтобы все подходили друг дружке, как ключики к замочкам. Только люди какие-то странные – не те ключики достают и не в те замочки вставляют.