Когда я родился, мои родители и бабушка с дедушкой жили в коммуналке. То есть вместе со мной нас стало пятеро. Шла вторая половина шестидесятых. Точнее, почти самый их конец. Соседи у нас были хорошие, мирные, потому что всегда пьяные. Закусывали голубями, которых вылавливали во дворе и варили на общей кухне ради питательного бульона.

У нас была комната 18 квадратных метров. Отец сделал двойную фанерную перегородку с дверью из ДСП, и получилось две комнаты по девять метров. В одной жили дедушка с бабушкой, в другой – папа, мама, я. Советская семья. Восемнадцать квадратных метров на пять человек. Три целых шесть десятых на личность. Значительно больше, чем на кладбище, где полагается только два квадрата. А что, неплохо. Можно рядом с гробом, пардон, рядом с кроватью, поставить торшер «Свердловск», безымянную тумбочку и телевизор «Чайка-2».

При этом у нас постоянно бывали гости. Чаще всего – бабушкины подруги. У бабушки было очень много подруг, одна другой колоритней.

Самый главный звук моего детства – хлопанье раскладного стола, скрип и кряхтенье табуреток, очень похожее на кряхтенье дедушки, лязганье вилок и цоканье стаканов. За окном нежно цокал своими виртуальными копытцами трамвай, а у нас жизнерадостно цокали настоящие стаканы.

Повторяю: бабушкины подруги были очень колоритные.

Особенно часто приходили три из них. Для меня они были баба Нюра, баба Фима и баба Саня. Отец называл их за глаза Салатница, Грибница и Бонапартиха.

Дело в том, что баба Нюра, Анна Макаровна, всё время приносила с собой салаты: то «мимозу», то селёдку под шубой, то оливье, то «Ташкент», то «Столичный». Готовила она их феноменально вкусно. Признаюсь: с тех пор я все эти салаты практически не ем. Потому что сейчас все они по сравнению с баб-нюриными – как Эмманюэль Макрон по сравнению с Шарлем де Голлем.

Баба Нюра задала настолько высокую салатную планку, что преодолеть её уже никто и никогда не сможет. Я в этом уверен.

Баба Фима, она же Серафима Вениаминовна, она же Грибница, была, как нетрудно догадаться, мастером блюд из грибов. Грибы она, понятно, собирала сама у себя на даче во Владимирской области.

Она приносила нам то грибы солёные, то маринованные, то жареные, то грибной суп в трёхлитровой банке. Это было что-то с чем-то. Просто Цусима с Хиросимой. Оторваться от её грибов было невозможно. Просто образовывалась какая-то наркотическая зависимость.

С тех пор я скептически отношусь к любым блюдам из грибов. По той же причине. Обо всех нынешних грибных гастрономах могу только высказаться цитатой из Антона Павловича Чехова: «Ты, Каштанка, насекомое существо и больше ничего. Супротив человека ты всё равно что плотник супротив столяра».

Баба Саня, Александра Сергеевна, стала у нас Бонапартихой, потому что пекла тортики, прежде всего наполеон. Но не только. «Сказка», «Ностальгия» и прочее – это всё тоже её репертуар.

Вы когда-нибудь ели настоящий торт наполеон? Нет, не так… Вы когда-нибудь вкушали эту райскую чурчхелу бытия? Если вы, несчастные недолетки, родились уже в семидесятых или, не дай бог, ещё позже, – ничего райского вы не вкушали. Вы просто жрали бездарные тортики, как собаки поколения зумеров жрут сухой корм. Потому что в вашей жизни не было бабы Сани. И не могло быть.

Уже больше полувека я не ем торты. Я прохожу мимо кондитерских отделов, как горный барс мимо варёной спаржи. Как Ленин мимо мелкобуржуазных элементов. Как великая китайская цивилизация мимо Трампа.

И, наконец, моя бабушка. Баба Соня. Вернее, она и дедушка Вова, который выступал при ней преданным поварёнком.

Они делали пельмени. Царицей пельменей, хозяйкой пельменных садов Семирамиды была баба Соня.

Если вы не ели пельменей бабы Сони, вы не знаете, что такое пельмени. И вся великая китайская цивилизация, которая, казалось бы, уже не первую тысячу лет жрёт свои дегенеративные жареные пельмени, тоже этого не знает.

Пельмени бабы Сони делались из свинины, говядины и баранины. Секрет теста я не знаю. Помню, что оно, распластанное в виде Антарктиды на столе, резалось шестнадцатигранными стаканами, отчего потом, когда пельмени склеивались, у них получался гребень, как у китайского дракона.

Баб-сонины пельмени делались очень большими. Не чета нынешним пельменным недоношенным шибздикам.

Дедушка Вова разговаривал мало. Он предпочитал помалкивать и мудро кряхтеть. Но иногда давал свои комментарии. Помню, он говорил мне:

– Пельмень, внучёныш, должен быть большой. Пельмень – рту радость и соперник в одном половнике. Если пельменная блоха сразу в пасть скачет – что ж это за праздник? Нет. Поединок рта с пельменем – это как олимпиада. Ты его зубами – хрысь, а у тебя по манишке потекло. А половина пельменины ещё – вне жевательного аппарата. Норовит на штаны сигануть, как Брумель. Детектив! Настоящая жизнь… Да, внучёныш? Вот тут-то и скус…

Пельмени у бабы Сони с дедом Вовой действительно получались большие. В них всегда был сок. Каждый пельмень – как тарелка бульона. Есть их полагалось руками. Чтобы слегка обжигать пальцы. А это – «скус». Никаких вилок и ножей. В крайнем случае разрешалось подхватывать пельмень ложкой. Но это – уже на грани варварства. Для каких-нибудь цивилизационно недоразвитых людей, типа немцев или французов.


К пельменям полагались: толчёные сухари, перец, сливочное масло и уксус. Для людей со слабым организмом вместо уксуса – сметана.

На тех, кто менял уксус на сметану, смотрели снисходительно-сострадательно, как на безнадёжно, можно сказать, смертельно больных.

Обычно ели пельмени так. Пельмень в правой руке. Тарелка – под подбородком, утыкаясь в горло, – в левой. Надкусывается пельмень. Стон. Чавканье. Подстанывание. Подчавкивание. Подхрюкивание. Подчмокивание. Подлизывание. Что-то стекает в тарелку. Молниеносное подхватывание следующего пельменя. Обмакивание его в зону стекания. Подхват… Новый цикл.

И вот на столе салаты, грибочки, тортики, пельмени. Водочка в гранёном графине. Родители на работе. Им много всего останется. Идёт трапеза и ведётся разговор. Чаще всего – о политике.
Баба Саня:

– Нет, по мне так самый умный среди них Подгорный, – зацепляет грибок, – ох, скулу забрал, опёныш…

Баба Фира:

– Я так думаю, что Косыгин ещё умнее… М-м-м… Ну, Нюрок, «мимоза» у тебя сегодня – ураган!

Саня:

– Нет, девочки, только Брежнев. У меня старшая внучка Леночка…

Баба Соня:

– Ей уже сколько? Пятнадцать?

Баба Саня:

– С добрым утром, кума!.. Шестнадцать уже на финише.

Баба Нюра:

– Господи, время-то как летит! Ещё вчера на горшке голожопка сидела, а уже гляди – невеста в фате.

Баба Саня:

– Вот Леночка и говорит матери, Раиске моей: я люблю, говорит, мам, Брежнева. Больше даже, чем самого Магомаева. У Брежнева брови, говорит, как наши кубанские перелески, и глаза, как донские затоны, и губы, как алыча. Мама, говорит, я люблю Брежнева… Вот так-то, девочки!

Баба Нюра:

– Да, видный мужчина… Я б с ним от загса не отказалася.

Баба Соня:

– Горячая у тебя, Санечка, внучка. Казачка, типа Мордюковой… А вот Суслов тоже ничего. Умный, в очках.

Баба Фира:

– Умный. Только худоват. Не в моём вкусе.

Баба Соня:

– Умный… Там, в политбюре, дураков-то нет. Это тебе не Англия.

Минута молчания. Все едят пельмени. Чавканья, всхлипывания. Деда Вова, мудро прокряхтевшись:

– Говорят, он танцует хорошо.

Баба Саня:

– Кто, Суслов?

Деда Вова:

– Сама ты Суслов! Брежнев.

Баба Соня, широко улыбаясь пельменем во рту:

– А ты с ним что, танцевал, что ли?.. Ты, Плисецкая в кальсонах…

Все, давясь пельменями, смеются. Деда Вова, осуждающе кряхтя:

– Да ну вас, зубоскалки… Слова не дают сказать… Люди говорят: Брежнев танцует хорошо. Вальсы там… и прочее.

Баба Соня:

– Люди… Знаю я твоих людей. Им бы только ершом с утра глаза продрать. Днём бутылки собирают, а в ночь в канаве помирают.

Баба Нюра:

– Софочка, пельмени у тебя – брильянтовые!.. Корона Российской империи. Там, в раю, при входе такие, небось, выдают.

Баба Соня, хитро кивая на деда Вову:

– Вот этот танцор в подштанниках лепил.

Деда Вова удовлетворённо кряхтит. Баба Саня:

– Ну что, комсомол, за Брежнева? Чтоб ему танцевалось?..

Баба Фира:

– И нам с ним вместе! Поехали, как сказал Гагарин, царство ему небесное!

Раздаётся цоканье стаканов. Я тоже чокаюсь. У меня в стакане – баб-сонин морс.

Потом идёт чай. Наполеон. Я тоже съедаю кусок размером с мою голову. Но это не много. Вроде бы кусок большой, а разжуёшь, вернее, расхрустишь его – во рту сладостная лужица, маленькое нектарное озерцо.

За чаем политическая проблематика заканчивается. Это этикет. Разговор порхает, как бессюжетная бабочка. Погода, цены, огород, кошки, падение нравов…

По телеку идёт «Спокойной ночи, малыши!». Хрюша, Степашка, дядя Володя.

Я настолько много съел, что реально отключаюсь. Кто-то переносит меня на диван. Накрывает шерстяным одеялом, пахнущим пыльной летней дорогой, по которой мы ходили в деревню Дятловку, где снимали дом в прошлом году.

Я смутно слышу, что пришли мама с папой. Засыпаю, и кто-то шепчет мне на ухо:

– Я тебя люблю, сыночка.

Я уже совсем во сне отвечаю:

– Я тебя тоже. А ещё – Брежнева.

Кто такой Брежнев, я совсем не знаю. Знаю только, что он хорошо танцует. Что у него есть брови, глаза и губы. У меня они тоже есть. Вот и хорошо. Я всех люблю. Но больше всего – маму и торт наполеон.