Когда я ходил в школу, нашим классным руководителем была учительница биологии. Любовь Андреевна Аннушкина – Любаша.

Любашу мы очень-очень, извините за тавтологию, любили. Она была добрая. Двоек и троек не ставила – только четвёрки с пятёрками. Если хоть что-нибудь знаешь – пять. Если ничего – четыре.
Почти на каждом уроке Любаша крутила нам фильмы о животных, которые её буквально до слёз умиляли. Ну, хомяки и газели – это понятно. Но ещё сильнее газелей и хомяков её умиляли всякие мокрицы и сколопендры. Смотрит Любаша, скажем, на сколопендру, как на грациозно резвящегося пушистого сиамского котёнка, и говорит почти стихами:

– Смотрите, смотрите, ребята, как она ножками своими шевелит!.. Красавица ты наша, умница… Губоногая ты наша многоножечка! Смотрите, смотрите, сейчас она жучка съест. Ам! – и скушала жучка-листоедика. Прости ты, наш сосед-листоед, нашу крошку-многоножку… Она тоже природы чадо. Ей тоже покушать надо. Отправляйся, жучок, в свой жучиный раёк: там тебе твой насекомый боженька всяких вкусных листочков припас: и щавелька гречишного, и стебелька горчишного… А на третье – мятки, чтоб не болели пятки…

И в таком духе – весь урок. А кого-нибудь перед самым звонком о чём-нибудь спросит. Типа того:

– Елистратов, чем питаются сколопендры?

Елистратов, подростковым хриплым контральто, задумчиво ковыряясь в ухе:

– Жуками.

– Правильно, насекомыми. Но есть такие гигантские сколопендры, что и лягушку слопают.

– Как французы…

– Точно. А чем питаются жуки-листоеды?

– Щавельком горчишным, стебельком гречишным и мяткой, чтоб чесаться пяткой…

– Немного всё ты перепутал, но в целом – молодец. Пять, Елистратов! Садись.

Из биологии я почти ничего не помню. Но французы у меня всю жизнь ассоциируются со сколопендрами, а рай представляется бесконечным полем, где растут щавель и гречиха и много-много счастливых жуков-листоедов.

А ещё я заочно полюбил биологию за её фантастические термины. Особенно мне запал в душу «высоколобый бутылконос». Это такой китообразный семейства клюворылых. То есть это такой высоколобый, клюворылый и бутылконосый кит.

Нормальные названия, да?.. До сих пор помню, что есть высоколобые бутылконосы – они обитают в северных морях, около Арктики, а есть бутылконосы плосколобые – эти живут в Южном полушарии, рядом с Антарктикой.

О встрече с данными существами я никогда и не мечтал. Это ж надо в Арктику плыть, куда-то в сторону Гренландии. А там сейчас неспокойно, Трамп чудит: хочет подмять под себя всю эту арктическую кичу вместе с её криворылыми обитателями.

Но прошло почти сорок лет после окончания школы – и я всё-таки встретился с одним высоколобым бутылконосом. И произошло это ни в какой не в Гренландии, а в московском районе Бибирево.

Я там был по делам в одной мутной конторе. Не буду вдаваться в подробности. Вышел из конторы, скажу честно, в плохом настроении. Сел на скамейку. Пью нарзан. На соседнюю скамейку садится мужик. Я на него посмотрел – и подавился, чуть нарзан носом не пустил.

Мужик, мне ровесник, – под два метра ростом. Бомж – не бомж… Пахнет вроде нормально. В старом сером плаще, в лоснящихся спортивных штанах и «прощай, молодости». Лицо асимметричное. Глаза маленькие, с хитрецой. Нос – кормовым огурцом. И огромный, как скифский курган, лбище. Рядом с ним – две большие сумки на колёсиках. В сумках – стеклотара. Тут я сразу и вспомнил Любашу и её уроки биологии.

Мужик внимательно смотрел на мою стеклянную бутылку с нарзаном. Я прокашлялся, отхлебнул из бутылки.
– Сейчас допью.

– Не торопись. У меня времени много.

Я ещё отпил:

– И почём теперь это дело?

– Ит, как говорят глобалисты, депендз. Если из-под водки – у нас, в Бибирях, по тридцать копеек. В Медведях – по сорок пять. Говорят, на Южке есть пункт, где полрубля. Но это далеко. (Московские районы Бибирево, Медведково, а также станция метро «Южная». – Ред.) Если пивная бутыль – то рупь. Плюс-минус. Из-под шипучки…

– Шампанского?..

– Натуральмэнтэ. Из-под шипучки тару или вообще не берут, или копеек по двадцать, не больше.

– Так её и в советское время не жаловали.

– Точно… А ты, я вижу, образованный… Банки, конечно, – самое дорогое дело. У нас, в Бибирях, трёхлитровка – по восемь рэ.

– Ух ты!

– Нет, банки с самого утра бабки разбирают, с первыми петухами. И дачники всякие…

Я отхлебнул:

– Хочешь?

– Мерси. Пузырями не питаюсь. Вот если бы это было пиво…

Я пожал плечами.

– Мне на работу ещё.

– Сочувствую. Я уже сегодня две ходки сделал. Вуаля. Первый раз вышло восемьдесят пять. И сейчас пока сто тринадцать пятьдесят. С твоей будет сто четырнадцать. Может, ещё третью ходку успею сделать.

– И сколько в день выходит?

– Когда как. Бывает и полштуки, и больше. Вон я в этом году первого января по нашим Бибирям прогулялся – на тысячу нагулял.

– Нормально! Это тогда сколько же получается в месяц?

– Бывает и по двадцать штук.

– Да ещё пенсия.

– А как же. Пенсия – святое.

Я вылил остатки нарзана, протянул мужику бутылку.

– Грасиас, амиго.

Залез в портфель, достал пустую бутылку. Из-под боржоми. Забыл от плохого настроения выкинуть.

– Держи добавку.

– Мучиссимас грасиас. Хэв э найс дэй.

– Грациа. Ауфвидерзейн, генацвале.

Мужик встал и, звеня сумками, пошёл куда-то в сторону реки Чермянки. А я – в сторону метро.

Теперь в Гренландию точно не поеду. Чего я там не видел?