В наш дом провели радио, а о водопроводе и электричестве мы только мечтали. Утром дружно пели петухи, по вечерам в комнате горела керосиновая лампа, на веранде шумел примус. Мне шесть лет.

И вдруг, как ураган, на городок налетела весть: война! Тревога и ожидание ужасного повисли в воздухе. Иногда по улице проходили новобранцы, обутые в ботинки с обмотками. Рыдали женщины, провожавшие мужей, отцов, братьев, сыновей. Заговорили об эвакуации. Наша семья состояла из пяти человек: я, родители, племянник матери, который не успел вернуться домой на Север, и престарелая почти лежачая бабушка. Разумеется, эвакуироваться с ней невозможно. Впрочем, из города уезжали немногие. Большинство решило: что будет, то и будет.

В городе начались пожары: наши сжигали фабрики и склады, чтобы ничего не досталось врагу. А вскоре исчезли и власти. Мародёры пытались растащить всё, что осталось.

Как-то утром мы с мамой отправились на базар. Несколько прилавков стояло на большой площади. Площадь, как пляж, утопала в песке. На прилавках первые овощи и фрукты, душистая клубника, яркая черешня, потрошёные куры и прочие продукты. Вдруг вдалеке показался самолёт. Он пролетел над нами так низко, что было видно лётчика. Некоторые с интересом провожали его взглядами, другие, в том числе мы, в панике ринулись в единственное сооружение на площади – общественный туалет. Застучал пулемёт, раздались крики, стоны… Когда мы вышли из своего укрытия, увидели убитых и раненых, черешню, смешанную с кровью, тушки птиц в песке. Убиты были старые женщины, дети. Я не понимала – за что?

Немцы вступили в город без боя. Мы проснулись утром и увидели, что по улицам гуляет патруль. Враги чувствовали себя хозяевами. А нас не замечали, как не замечают порхающих воробьёв и лающих собак. Впрочем, собак немцы быстро отстреляли. Появились приказы на заборах, за неисполнение которых – расстрел. Требовали, чтобы в комендатуру явились евреи, коммунисты и комсомольцы. За городом начались казни. Сжигали на костре коммунистов и молодых девочек-комсомолок. Поощрялись доносы на соседей. Стоило написать, что у соседа сын в партизанах или у женщины муж еврей, как этих людей сразу арестовывали. Так некоторые сводили счёты со своими недругами. Но были и люди, которые, рискуя собой, прятали еврейские семьи.

К нам на постой пришёл немец Вальтер. В памяти осталось холёное и брезгливое выражение его лица. Он был лётчик. Нас не замечал. Лишь однажды вернулся в приподнятом настроении и с помощью жестов объяснил, что Ленинград окружён.

В приоткрытую дверь я однажды увидела Вальтера, сидевшего в кресле и делавшего себе маникюр. Приходя, он всегда снимал форму, надевал халат и тапочки.

– Как на курорт приехал, – ворчала мать.

На стуле висел его китель со зловещим орлом и железным крестом. Впрочем, жизнь его у нас продолжалась недолго – вскоре его самолёт был сбит.

Однажды мы с отцом вышли в город. В центре толпились люди, смотрели на советских военнопленных. Мы тоже подошли. Несколько молодых мальчиков, худеньких и бледных, стояли, опустив глаза. Мы прошли мимо бывшей школы, которая так и не стала моей. Гипсовые скульптуры горниста и барабанщика были разбиты и валялись на земле. На улице много военной техники – машины, мотоциклы, орудия. Около комендатуры опять толпа. Люди смотрят наверх. Там рядом с фашистским флагом висит плакат: «Будет морда бита у Гитлера-бандита!» Опять начались аресты.

Обстрелы города усиливались. Страшно было, что бомбили и обстреливали свои же. Понятно, оккупированная территория. Иногда сбрасывали листовки, которые, порхая, как бабочки, опускались на землю. В одних нас призывали на борьбу с оккупантами, в других писали, что мы предатели и нет нам пощады.

У нас имелся лишь небольшой участок земли, засаженный плодовыми деревьями. Поэтому запасов на зиму практически не было. Однажды нас позвали к себе соседи. Им удалось где-то раздобыть сахарин, и мы собирались попить чай. Но, только сели за стол, как открылась дверь из соседней комнаты и нам на стол упало грязное бельё.

– Матка, постирай! – смеясь, закричал немец.

Чай пить не пришлось.

Некоторое время мы жили без постояльцев. Но как-то вечером к нам пришли три солдата: высокий Карл, средний Ганс и маленький пожилой и лысый Макс. Все из Мюнхена. Питались солдаты неважно: хлеб с примесями, маргарин, какие-то каши. Чаще они обедали в солдатской столовой. Иногда получали посылки. Однажды угостили меня конфетой на сахарине. А на Рождество сплели венок из искусственных веточек. Макс иногда приносил нам картофельные очистки из столовой, которые мы варили и ели. Один раз, подвыпив, они зашли в нашу комнату и кое-как объяснили, что не хотят воевать, а мечтают скорее вернуться в Мюнхен. После Нового года постояльцы ушли на восток. Впрочем, Ганс после госпиталя заходил нас проведать.

Есть хотелось постоянно. Вечерами при свете лампадки мы на ощупь перебирали горелые зёрна, которые набрали при пожаре на складах. Те, которые нельзя было раздавить пальцами, варили и ели. Дети рано повзрослели. Мальчишки охотились за курившими немцами: подобрав окурки и смешав остатки табака с сухими листьями, они выменивали эту смесь на кусок хлеба.

Бабушка умерла от голода. Попыталась встать утром и упала. Её тело перенесли в неотапливаемую комнату, ведь никто не знал, когда мы сможем её похоронить. А после двух часов опять бомбёжка – недалеко от нас были немецкий штаб и солдатская столовая. Бомбы падали густо. Я забралась под кровать. В этот момент страшный взрыв потряс наш домик, вылетели все стёкла, дверь упала вместе с косяком. Обрушилась стена. Комната, где лежала бабушка, оказалась заваленной.

Проёмы окон заткнули подушками и одеялами, но холод стоял зверский. Я сидела, одетая в пальто, меня уже ничто не интересовало. Началась цинга, отнимались ноги. Иногда я подбрасывала в печку книги, которые когда-то составляли для семьи большую ценность. Бумага быстро сгорала, но согревала ненадолго.

Как-то мать выменяла 600 граммов эрзац-хлеба: жмых, опилки и ещё что-то малосъедобное. Она повесила хлеб в мешочке высоко над столом, а сама куда-то ушла. Я долго смотрела на этот мешочек и решила поискать в нём крошки. Подставила стул, залезла на стол и достала хлеб. Этот кусок был похож на булыжник или сухую глину. Крошек не было. Тогда я стала царапать его ногтями и не могла остановиться, пока хлеб почти не исчез… Первый раз в жизни мать меня выпорола.

Но однажды я проснулась от запаха жареного мяса. Я вышла на кухню. Да, в духовке жарилось мясо, а в углу лежала собачья шкура.

Впервые после зимы я вышла во двор. Теперь это было непросто: веранду и ступеньки оторвало во время бомбёжки. Кругом сломанные деревья и кусты, воронки от снарядов. На солнце ярко блестели свежие осколки, а старые покрылись слоем ржавчины. Взрослые ходили на поля, выкапывали остатки кормовой свёклы, моркови, картошки. Во дворе появилась первая травка. Питались и ею.

Разрешили уходить из города тем, кому дадут пропуск. В конце мая отец достал где-то двухколёсную тележку. На неё мы поставили два чемодана и отправились на север к родне. Ещё одну такую зиму в разрушенном доме мы бы не пережили.

Мы вышли из города.

– Посмотрите на Славянск, может, мы его никогда больше не увидим, – сказал отец.

Город уютно расположился на горе. Очень удобная высота, поэтому его так и бомбили.

Мы шли всё лето, с мая по сентябрь. Утром вставали пораньше, кипятили воду на костре, пили «чай» с чем бог послал и выходили на дорогу. Шли до четырёх часов вечера, затем отец обращался к коменданту и предъявлял свой пропуск. Комендант указывал дом, где можно переночевать. И так каждый день. Беженцев было много, поэтому нам мало кто подавал. Стало ясно, что долго мы так не протянем. Тогда отец решил идти не по большаку, а по просёлочным дорогам. Придя в село, он узнавал, кому нужна медицинская помощь. Сразу направлялся туда. Оплачивался его труд скромно: несколько картофелин, пара яблок, кусок хлеба, горсть ржаной муки или кукурузной крупы. Хозяева бросали на пол хаты соломенный матрас, на нём мы и ночевали.

Так шли день за днём – пекло ли солнце, лил ли дождь, мы двигались на север Украины. Наша тачка то утопала в песке, то застревала в грязи. Идти было трудно, ноги расползались в липкой жиже. На возвышенность кое-как затаскивали свой тарантас, а при спуске с горы он бил нас по пяткам. На ручке тачки висел чайник, который гремел при движении.

Встречали нас жители чаще сочувственно, но были и те, кто гнал нас от калитки, даже отказывались дать кружку воды. Иногда, выбившись из сил, мы ночевали в поле, в каком-нибудь окопе. Однажды остановились в разрушенной церкви. А как-то раз пришлось провести ночь в цыганском таборе. Хотя немцы охотились за ними, те не унывали, пели, играли на гитаре. Я слушала их, и мне казалось, что жизнь ещё не кончилась.

Все поселения, которые мы прошли, я не помню. Помню Красный Лиман, Новомосковск, Кременчуг, Лубны. Около Кременчуга не могли найти воды, колодцы были забиты трупами. Около Конотопа мы застряли в болоте, нас с трудом вытащили местные жители. Однажды утром, проснувшись, я поняла, что идти дальше не могу. Не хватало сил, было тяжело дышать. Но я встала и пошла… Фигурки родителей удалялись и становились всё меньше, а мне хотелось лечь прямо тут и не двигаться.

Через несколько дней я пришла в себя и увидела перед собой рыжие усы какого-то деда. Старик-хозяин улыбался и протягивал мне блюдечко с мёдом. Пролежав ещё три дня, я встала на ноги, и мы снова отправились в путь. До Победы было ещё далеко.