Немцы вошли в районный посёлок летним утром. Сначала на центральной площади появились мотоциклисты-разведчики и начали ездить кругами перед двухэтажным зданием райкома партии, смеясь, что-то крича друг другу, показывая этой беспечностью своё превосходство. Затем они уехали дальше, а через посёлок в сторону Ленинграда потянулись воинские части: бронетранспортёры, легковушки, грузовики с боеприпасами, буксирующие пушки, прошла на марше пехота. Движение продолжалось до самого вечера, а потом посёлок на двое суток опустел – пропали не только наши, но и враги.

В произошедшее было трудно поверить – настолько быстро и неожиданно всё случилось. Жители сидели по домам или навещали ближайших соседей, и вскоре в разговорах появились сомнения и даже робкие надежды – а были ли немцы на самом деле, не наваждение ли это? И только когда на другой день где-то на севере послышался грохот идущего боя, а в небе над посёлком с сытым гулом пролетели тяжелогружёные бомбардировщики, поняли, что никакое это не наваждение.

А следом дошли и совсем страшные слухи. Оказалось, что в деревне Марьино, поблизости от посёлка, местные жители перед приходом немцев выкопали за околицей огромную яму, и все, кто оставался в деревне, – старики, старухи, женщины с детьми, прихватив с собой продукты, с рёвом и плачем спустились по приставной лестнице вниз и стали ждать смерти, решив, что немцы их всё равно расстреляют, и лучше, если они, как жили вместе, так и умрут в общей могиле.

Оккупационные власти прибыли на третий день и всё переделали на военный лад. Появились комендатура, гестапо, полицейский участок. Выгнав хозяев, расселили по частным домам офицеров, больницу приспособили под госпиталь, а в школе сделали казарму для прибывшего гарнизона. Повыкидывали во двор парты, доски и стали заносить кровати, тумбочки, матрасы. На этот раз солдатам помогали несколько русских с белыми повязками на рукавах и закинутыми за спину винтовками.

Видевшие эту картину жители говорили между собой:

– А эти шкуры откуда взялись? Из Пскова, что ли, сюда привезли?

– Погоди, скоро и свои шкуры найдутся.

Костя Смирнов наблюдал за происходящим, засунув руки в карманы широченных штанов, сплёвывал на дорогу, всем видом показывая, что в селе он по-прежнему хозяин, а пришлые – всего лишь временные чужаки.

К нему подошёл мальчишка эстонец, учившийся в седьмом классе. (В селе жило несколько эстонских семей.)

– Видел, что творится, красные бегут. Эх, знать, что немцы придут, учил бы не химию с физикой, а налегал бы на немецкий. Скоро, наверное, и Ленинград возьмут.

– Это мы ещё посмотрим.

Вечером весь их класс старшеклассников – восемь парней и шесть девушек, – собрались в сарае у Кости, решали, что делать.

– В партизаны надо идти.

– Какие партизаны, нет партизан.

– Нет, так будут, – возразил Костя. – Вон, когда Наполеон напал, тоже вначале не было, а как вошли французы вглубь России, сразу появились. В крайнем случае сами отряд организуем.

– А оружие откуда возьмём?

– Да его вдоль дорог много валяется. Никто ещё не подбирал.

Может, ещё долго шли бы разговоры о партизанах и собственном отряде, но произошёл случай, всё и решивший.

Как-то вечером, ещё до комендантского часа, к возвращавшейся домой однокласснице Наташе Кравчук пристали двое парней. Провожавшие её издали Серёга с Васькой, влюблённые в девушку с третьего класса, мгновенно пришли на помощь. Случилась драка, в которой приняла участие и сама Наташа, ударившая одного из нападавших камнем по голове. Парни оказались сыновьями полицаев, пожаловались отцам, дело дошло до коменданта.

Это было первое серьёзное нарушение порядка в посёлке, и комендант в майорском звании решил устроить показательную порку.

– Надо бы построже наказать, – подсказал ему адъютант.

– Пока не стоит, лейтенант, придёт время, накажем и построже.

На следующий день на базарной площади установили деревянные козлы, привели трёх виновных, положили на настеленные доски, спустили брюки и, как ни билась в руках, ни ревела Наташа, задрали и на ней платье и всыпали по голым попам плетей – девушке десять ударов, а парням по двадцать.

В тот же вечер будущие партизаны снова собрались в сарае у Кости (не пришла только Наташа, было стыдно) и решили уходить в лес немедленно. Сначала, правда, нужно поднакопить продуктов и написать матерям записки – отцы, как железнодорожники, были призваны в армию в первую неделю и сейчас, наверное, водили поезда где-то по фронтовым дорогам.

Ушли через три дня, перед рассветом, огородами, чтобы не наткнуться на патруль. В лесу уже бояться было нечего, и первое время казалось, что прямо сейчас выйдут из-за деревьев бородатые партизаны и скажут приветливо:

– А, пополнение пришло, молодцы ребята, нам бойцы нужны.

И с этого момента начнётся для них потаённая партизанская жизнь, с нападением на оккупантов, ночёвками в землянках и вечерними кострами, где в больших котлах варится каша.

Дней через пять так устали, что брели куда придётся, не надеясь на счастливое появление партизан, и чувствовали себя затерянными в пространстве и времени. Продукты кончились, выручали подоспевшие грибы, которые нанизывали на прутья и жарили на костре.

Единственным приобретением были три найденные винтовки, две свои, мосинские, со штыками, и одна немецкая, со штыком и боезапасом. Немецкую винтовку с патронами Костя взял себе, а мосинские отдал Серёге и Ваське, как первым пострадавшим от оккупантов, решив, что в случае необходимости они обязательно применят оружие. А тут и Васька, к счастью, вспомнил, что где-то рядом на хуторе живёт его родной дядя, лесник.

– Он о партизанах может знать, лесной человек. А хозяйство у него не как у колхозников, зажиточное, у него и отъедимся.

К хутору вышли к вечеру. Вася отправился на разведку, дядя появлению племянника обрадовался.

– Отощал-то как, но я тебя откормлю. И коровёнка у меня, картошки целый подпол, двух кабанчиков в лесу забил, сбраконьерничал. Мукой ещё весной запасся, как чувствовал. Дам с собой, отнесёшь матери. А партизан, Васька, не видел, как ещё и немцев. Бог миловал.

Будущие партизаны отъедались неделю. Жене уже надоело готовить на такую ораву. Дядя мрачнел и мрачнел, наконец не выдержал:

– Всё, шабаш, ребята, вы меня объедите, сам зимой голодать буду. Забирайте продукты и идите дальше, ищите своих партизан, а лучше возвращайтесь домой.

И снова началась скитальческая жизнь. Приблизившаяся осень напоминала о себе – зачастили дожди, в лесу было сыро и неуютно. Теперь они уже не бродили бесцельно, а выходили к деревням и, убедившись в отсутствии немцев и полиции, просились на ночлег, расспрашивали о партизанах.

– Не видели и не знаем, – опасливо отвечали местные и смотрели на подростков пытливо и с тревогой.

Было удивительно, но немецкие власти не знали о вчерашних школьниках, бродивших по их тылам в поисках партизан. Но вскоре выяснилось, что некоторые сведения всё-таки появились.

Накануне подростки напросились на ночлег к одинокой женщине. Она накормила их варёной картошкой и отправила ночевать в сарай на сеновал. Утром, когда начало светать, дверь в сарай распахнулась и вошли двое мужчин с автоматами и высоко поднятым керосиновым фонарём. По сараю забегали лучи света, и стало видно, что школьники уже проснулись и стоят, прижимаясь к стене. Костя успел даже схватить винтовку и выставил навстречу вошедшим.

– Не балуй, опусти оружие, – строго сказал один из мужчин, наверное, здесь старший. – Это вы партизан ищете?

– А кто вы, дяденьки? Партизаны?

– Пока не ваше дело. Тут подвода у сарая, сложите в телегу свои вещи, оружие, и пошли.

Деревня стояла на горе, и, когда спустились и уже подходили к лесу, увидели, как в деревню с другой стороны поднимались немцы с полицаями, которых можно было разглядеть по белевшим на рукавах повязкам.

– По вашу душу идут, – кивнул головой на карателей старший. – Опоздай мы на полчаса, вас, дураков, уже перестреляли бы.

Так одноклассники оказались в отряде, который позже вошёл в самую крупную Вторую партизанскую бригаду.

За время поисков они ничего не знали о событиях на фронте, а положение оказалось отчаянным. Немцы приближались к Ленинграду, наступали на Москву, на Юге шли тяжёлые бои. Но настроение в отряде было бодрое, как у людей, даже среди неразберихи, неудач и чуть ли не паники, занявших своё место в общем строю и знавших, что теперь делать.

А дальше были подрывы эшелонов и железнодорожных мостов, нападения на колонны грузовиков и даже на крупные немецкие гарнизоны, квартировавшие в районных центрах. В одном таком нападении в конце сорок третьего года погибли племянник лесника Вася и Наташа, только накануне ставшие мужем и женой.

Партизаны ворвались в районный город глухой ночью с разных сторон на лошадях, запряжённых в розвальни, где были установлены пулемёты. Мчались по улицам из конца в конец, пронзая город насквозь, ведя огонь по немцам, выскакивавшим из домов и казармы в одном исподнем и почти без оружия. Для общей паники и устрашения пускали на ходу сигнальные ракеты, освещавшие всё вокруг мертвящим светом, торопливо бежавшим по сугробам. Вася и Наташа были в одних розвальнях, когда кто-то из немцев успел кинуть вдогонку гранату. Лошадь и ездовой не пострадали, весь осколочный удар приняли на себя стоявшие на коленях молодожёны, стрелявшие из пулемёта и автомата. Это были единственные потери среди партизан в том бою, а Васю с Наташей потом так и похоронили вместе.

После освобождения многие партизаны были призваны в действующую армию, класс их распределили по разным частям, и рядовой Константин Смирнов пошёл дальше на запад в составе одной из стрелковых дивизий. Немецкий фронт рушился, Костя освобождал Псков, Латвию. В Латвии произошёл запомнившийся ему случай.

Их батальон после вчерашнего тяжёлого боя наступал по лесной дороге. Лес уже заканчивался, когда над ними низко пролетело звено наших истребителей. Через мгновение они закружились над полем, пикируя и стреляя из пулеметов. Выйдя из леса, батальон увидел на поле два десятка лежавших немецких солдат. Несколько бойцов, в их числе и Костя, пошли проверить, нет ли раненых. Раненых не было, и тут он увидел того эстонского мальчишку, уже повзрослевшего, который подходил к нему в первый день оккупации. Постоял, посмотрел, потом спросил:

– Ну что, выучил немецкий язык? Лучше бы физику учил. А Ленинград вы так и не взяли.

Войну он закончил в Австрии уже в звании сержанта с двумя боевыми наградами. Потом служил во Львове и здесь пережил событие, тоже запомнившееся на всю жизнь.

Послевоенный Львов был городом бандитским, остроумы даже сочинили про него песенку на известную в то время мелодию с такой строкой: «Напоят, накормят и морду набьют – только во Львове».

Морды, конечно, били, но чаще грабили вечерами подвыпивших посетителей коммерческих ресторанов. Выбирали мужчин с женщинами, как более богатых, забирали одежду, драгоценности и деньги.

Тогда и решили ловить грабителей на живца. Задействовали офицеров-контрразведчиков, фронтовиков-смершевцев, женщины тоже были свои военнослужащие. Ещё в операции для подстраховки участвовали и обычные солдаты, прятавшиеся по тёмному времени где-нибудь поблизости, в скверах за деревьями, в кустах, за домами. Несколько раз в подобных засадах участвовал и сержант Смирнов с двумя бойцами. И однажды он стал свидетелем всего произошедшего.

Ресторан уже закрывался, когда из дверей вышли трое мужчин в длинных кожаных пальто, с двумя женщинами. «Внимание, это наши», – прошептал Костя подчинённым. Изображая пьяных, смеясь и пошатываясь, компания отправилась по улице. И была вскоре окружена несколькими бандитами, доставшими пистолеты.
– А ну стоять, это ограбление.

– Да вы что, ребята, мы же фронтовики, – миролюбиво возмутились контрразведчики.

– Это вы дома расскажете, что фронтовики, а сейчас бабы снимают меха и цацки, а вы – свои кожаны и достаёте кошельки.

Офицеры, встав по периметру, начали расстёгивать верхние пуговицы, где под кожанками висели на животе плоские немецкие автоматы. И не успел Костя предупредить своих бойцов быть готовыми к огневому контакту, как раздался треск автоматных очередей, и смершевцы с женщинами, даже не взглянув на упавших, быстро ушли, свернув в переулок и оставив на тротуаре неподвижные тела.

Костя вернулся домой последним из всего класса. К счастью, кроме Васи и Наташи, никто не погиб. Оканчивать школу он не стал, уехал в Ленинград в строительный техникум, вернулся и всю жизнь трудился прорабом на стройках, вначале восстанавливал родной посёлок и район, а потом строил новые дома. Перед пенсией был даже отмечен за свои труды орденом, добавив его к двум своим боевым наградам.