Мезенцева старше меня на год, человек серьёзный. Она в третий перешла. И я шла за ней, слушала и вникала.

– Самое главное – спросить разрешения. Потом предкам нечем будет крыть. Сами ж разрешили. Авоську взяла? Молодец. Нам через дорогу. Пойдём полем, потом через деревню, там огороды.

Есть в этом слове нечто таинственное, тревожное, заговорщицкое – «промышля-а-ать». Особенно если так, шёпотом: «промыш-ш-ля-а-ать»…

Машин почти не видать. Теперь самое трудное – затолкать велики по насыпи наверх на дорогу. Ноги в кедах вязнут в щебёнке, мы сползаем, но всё равно упорно корячимся. Теперь через шоссе. Бежим! А звонки на рулях трепыхаются, позвякивают весело и страшно. Теперь вниз. Велики не удержать. Они тянут, и мы едем за ними на пятках по камушкам. Мой велик вырвался из рук и ускакал в сторону, жалобно звеня и подпрыгивая. Мезенцева съехала на боку, ободралась и потёрла ногу.

Знаете, почему все зовут её просто Мезенцева? Потому что у неё имя неудобное – Жаклин. Ну надо же так назвать ребёнка. То Клином обзовут, то Жаком. Поэтому Мезенцева не любит своё имя и сменит его, когда вырастет. Мы так играем: в шутку я называю её любым пришедшим в голову именем, а Мезенцева отзывается. Если не отзывается, значит, не нравится это имя. Прикольно, да?

Ботва непролазная. И такая цепкая, хватается за колёса. Мы продвигаемся, раздирая ногами скрипучие стебли, сцепившиеся усиками. Кругом стрекочут кузнечики, прыгают какие-то мелкие букашки. Здорово здесь. Стрекозки трещат весёлые.

– Ух ты! Эльвира, слышь?

– Чего?

– Это настоящий горох, Тамар?

– Ага. Только ещё неспелый. Всё равно вкусный, попробуй.

Стручки тощенькие, но сладкие, хрусткие. А раскроешь – горошинки малюсенькие в них, как бледные капельки. Мы жевали их вместе с кожурой и выплёвывали, жевали и выплёвывали. Но нам быстро надоело. Я увидела, что руки у меня расцарапаны. И не заметила бы, если б не мухи. Надо было надеть техасы, а не шорты. Гольфы сползают, кусают слепни, и под коленками у нас чесучие пупыри. Зато много бабочек, почти ручных. Они порхают парами, кувыркаются над белыми гороховыми цветочками, играют и хохочут.

– Как припекает! – я положила руки на макушку.

– Пошли дальше, – Мезенцева сплюнула травяной слюной и по-хозяйски окинула взглядом полевые просторы. – Там редиска и морковка. Надо на тропу выйти.

– Ага! На тропу войны!

– Вперёд!

Выбрались из зарослей гороха и покатили велосипеды вдоль дороги. Мимо пролетали редкие автомобили и тарахтящие грузовики. Вот и тропинка. Можно сесть и ехать. У опушки леса повернули вбок и увидели длинные кучерявые гряды.

– Морковь. Слазь.

Мезенцева положила велик и ступила в морковное море. Она потянулась, оглянулась: нет никого? Потом нагнулась, пошарила, выбирая опытным глазом, с какого края лучше подобраться. Ухватилась за морковные метёлки, что повыше, присела, как штангист, и с силой выдернула целый морковный букет. Морковки растопырились яркими пальцами.

– Ух ты!

– Хороши, – она довольно обтрясла с морковок песок, обстучала хорошенько об коленку и, расстегнув кожаный кармашек на раме велика, достала сетку.

– Чего стоишь? Дёргай себе, и пойдём за редиской.

Ловким поворотным движением она отвертела морковные хвостики, повесила авоську на руль, и мы двинули дальше. Она виляла вдоль поля чуть впереди, и мне пахло крепким морковным соком.
– Стой, приехали.

Вот оно, редисочное царство. Мы положили велики, вошли в ботву. У редиски не такая нежная зелень, она шершавая, колется. Я выдернула за хвостики два симпатичных розовых шарика с длинными белыми носами.

– Мелковата ещё, – сказала Мезенцева. – Такие маленькие провалятся сквозь сетку. Обрывай их вот так и клади прямо с хвостиками.

Я не утерпела. Потёрла о рубашку, чтоб стряхнуть земельку, и схрумкала одну.

– Ты чё, дикая? Не ешь с грязью. Дома наварим картошечки, нарежем салатик. Знаешь, как я люблю? Чёрный хлеб нарезать, в блюдце подсолнечное масло налить, макать – и с сольцой. М-м-м! Красота. Да, луку надо взять. Стой здесь, я быстро.

Откатили велики под дерево. Перекинув свою сетку мне на багажник, Мезенцева поехала в деревню за луком. Её не было минут пять. Когда я её увидела вдалеке, сразу поняла, что мне нужно сниматься с места, потому что летела она во весь опор и тормозить не собиралась. Пролетая мимо, успела сказать лишь:

– Дуй за мной! Погоня!

И я дунула. Сердце у меня зверски колотилось. Два раза сандалии соскакивали с педалей на полном скаку. Мезенцева рванула в лес по корявым тропинкам, и наши велосипедные звонки предательски звякали на еловых корнях. Я потеряла свою редиску, но даже не стала оборачиваться. Мы спрыгнули за орешником и притаились в кустах. Кажется, за нами никто не гнался. Мезенцева лежала на животе и жевала пёрышки зелёного лука, торчавшие у неё из выреза футболки.

– Кать! – прошептала она. – Надо звонки раскрутить. Иначе не выехать.

Мы сняли верхние крышки со звонков, убрали в кожаный кармашек на моей раме.

– Кать! Ты на море была?

– Не-а.

– А я была.

– Ну и как?

– З-зыка.

– Слушай, а расскажи, как там?

– Мы на машине ездили, в Анапу. Мне пять лет было. Там море такое – идёшь долго-долго, и всё мелко, вот так, по пояс. Тёплая вода, все кувыркаются, хохочут. Такое солнце, что на море смотреть больно. Даже в чёрных очках. Мама с папой меня закапывали. Так здорово, лежишь, тепло, хорошо, а тебе виноградик в ротик – ам! А песок горячий-горячий, мелкий-мелкий, и в нём много-много маленьких ракушечек. Я набрала их целый пакет. И мы всю осень делали из них бусы и браслетики. С мамой. И всю зиму. Я тебе покажу. Обожаю всякие украшения. А ты?

– И я.

– Я тебе подарю такой браслетик, с берега посёлка Джемете.

Она шептала и шептала про свою Анапу. Быстро-быстро, будто видела перед собой волшебное кино и торопилась всё-всё мне передать. И про кукурузу с крупной морской солью, которую толстые тётки носили в больших сумках, про острые-острые баклажаны, нафаршированные жгучей капустой с маринованным луком… Про шашлык на шампурах и домашнее вино, как они сидели в плетёных из прутьев беседках в каком-то таинственном Джемете и всё это лениво ели, глядя на закат.

– А когда садится солнце, то прямо до берега огненная дорога мерцает. Такая, что глаза болят, смотреть трудно, а хочется. И чайки.

Прошёл, наверное, час. Я слушала не дыша и ужасно завидовала ей. Море… Чайки… Джемете…

– Пошли. А то и вправду солнце садится. Давай уже выбираться.

Она сорвала лопух, завернула в него лук. Получился симпатичный такой фунтик. «И как это она всё умеет, знает всё», – удивлялась я про себя. Мы сунули к морковке с редиской лопух и покатили.

Кое-как добрались до окружной. Перелезли через неё и, выбившиеся из сил, дотащились до дома.

У подъезда бабка Максимкина осмотрела нас с ног до головы и презрительно сунула пальцем в авоську.

– Это у вас что, цыганята? Откудова?

– Оттудова! Из магазина «Дары природы», бабуль, – весело пропела Мезенцева.

– Морковку, что ль, не видели? – сдерзила я и сама удивилась своей смелости.

– Драть вас некому, бесенят. Ишь!..

Но мы уже не слышали, что она там дальше ворчала.

Дома у нас никого не было.

– Ставь картошку, – сказала Мезенцева. Я достала из плиты бабушкин чугунок, зажгла газ.

Мы спокойно помыли наши овощи, нарезали, положили в миску, нашинковали зелёный лук острым ножиком, потёрли на крупной тёрке морковку. Посолили.

– Где там наша сметана? Давай сюда.

Со сметаной получилось вообще райское угощение.

Щёлкнул дверной замок. Это папа.

– Привет! – сказал он. – Готовите? Молодцы какие.

И тут ввалилась Дашка, а за ней и мама подоспела.

И вот вся семья за столом. Все трескают картошку с постным маслом, салат весенний, едят и нахваливают. Только хруст стоит. Мезенцева чёрный хлеб с солью макает в блюдечко, хорошо!

Дашка сметанный соус через край из миски дохлебала и говорит:

– Где редиску покупали, у метро?

И кто её за язык тянул.

– Зачем покупать? Она сама везде растёт, – и Мезенцева очертила пальцем круг под потолком кухни. – Мы промышляли. А завтра за свёклой и репкой смотаемся. Да, Катька?
Мама побелела и говорит:

– Да вы что. На колхозных полях были? Дурочки. Да вы знаете, что вас могли подстрелить? Там же сторожа с винтовками! Пускай они стреляют солью. Всё равно! Бах – и нет глаза! Воровать! Какой позор! И не стыдно? Как теперь людям в глаза смотреть?

– Да ладно – стыдно, – вступилась сытая Дашка. – Зато вкусно. Все воруют. Сто раз видела. Останавливаются на обочине и в багажник валят кучей. От трёх морковок страна не обеднеет.

Папа встал из-за стола и ушёл курить. Он не любил скандалов и ничего не понимал в педагогике и чужих огородах.

Бр-р! Ненавижу этот звук. Мама ходила по коридору и нервно хрустела пальцами. Очень строго она нам говорит:

– Девочки. Вы должны дать мне обещание… Нет. Поклянитесь, что больше никогда, никогда-никогда не будете воровать.

Мы с Мезенцевой, как под гипнозом, говорим:

– Клянёмся. Не будем.

– Вот и хорошо. Я вам верю. А за картошку – спасибо.

И она отвернулась и стала мыть посуду. И не оставила Мезенцеву на вечерний чай с кексом «Столичный».

А у лифта, когда мы завели уже в него мезенцевский велик, она мне вдруг и говорит:

– Ну что, завтра за репой? Как солнце через крышу дома перевалит, выходи. Пойдём про-мыш-ш-ля-ять!

– Ты что, Лен, а как же клятва?

– Как же, как же. Я пальцы крестиком держала. Кать! Ну не хочешь – не промышляй. На стрёме постоишь.

– Я не могу. Мы с Дахой… мы в поход пойдём. На Истру. Собираться надо. Столько дел… Прости.

– Кать! Ты свою добычу вообще потеряла. Вы всё моё жрали! Вообще уже. А я-то ещё тебе хотела браслет…

– Нет, Жак. Не надо мне браслета. Не будет больше… Джемете.